О стихах Ксении Правиковой
Подборка Ксении Правиковой с первого прочтения вызывает ощущение неистовой милоты. Если бы мы судили «Лицей», сами отдали бы Правиковой все шорт-листы.
С этим мы определились, осталось только выяснить причины такого внезапного чувства симпатии.
Совсем же недавно, буквально несколько «Лицеев» тому назад, подборка Правиковой уже входила в шорт-лист и даже начиналась примерно так же – что-то на водные темы: реки, рыбы…
То же, да не то. Раньше это было старательным верлибром, слегка серьезным, чередующим сухие термины и намеки на «травму» и общий трагизм жизни («…коллективное бессознательное / глядит отовсюду черным-черно..»). Сейчас как будто вдруг прорезалась интонация принятия себя и своей природы. Ну, конечно же, еще печаль, трагизм и эскапизм, еще попытка спрятаться:
что приключилось в чешуйчатом этом теле,
боже зачем мне ноги, зачем мне руки,
как я хочу, чтобы мысли внутри сидели,
и на язык не прыгали эти звуки.
чтобы ни слух, ни голос не снились даже,
чтобы река обнимала, струясь беззвучно.
быть не портрета частью, а лишь пейзажа.
с мутной водой единой и неразлучной...
Но здесь уже – четкие размеры и рифмы; в хаосе поэтической вселенной зарождается структура личности – как залог индивидуальности и сохранения себя. Впрочем, напоминая о том, что Правиковой всего двадцать пять лет, в тексте присутствуют приметы детства как абсолютного рая, который мы ни за что не потеряем. Может быть, даже запремся там изнутри и не выйдем в эту вашу взрослую жизнь:
как я хочу обратно туда, где тихо
мысли как пузырьки проплывают мимо.
где бы найти обратно под воду выход,
чтоб с немотою слиться неразделимо.
Кажется, причина симпатии найдена: эта печаль по детству вызывает такое умиление, такое острое желание быть бережней, тут взрослый человек рождается на наших глазах.
Уже следующее стихотворение в подборке радует своим парадоксальным противоречием между почти детской ритмикой и содержанием:
у взросленья вкус шпината,
нестерпимо незаметный.
как внезапная утрата,
лишь зеленая карета,
лишь сиреневая вольво,
утро, сонная дорога.
нет покоя, только воля,
только помнящее много
детство с запахом бензина…
Радует, как ритм дополняет смысл. Здесь не просто утро, здесь утро ранее, как будто в подтексте – школьное, с неизменным Пушкиным («Мчатся тучи, вьются тучи, / Невидимкою луна / Освещает снег летучий, / Мутно небо, ночь мутна..»), внезапным подростковым Заболоцким («Смерть приходит к человеку, / Говорит ему: «Хозяин, / Ты походишь на калеку, / Насекомыми кусаем…»»), с песнями из советского телевизора («Я ходил по белу свету, / Знался с умными людьми. / Счастье есть и счастья нету, / Есть любовь и нет любви»). Едет автор в сиреневом вольво, слушает детскую «Зеленую карету» в исполнении Т. и С. Никитиных, но…
…а проснешься – станет поздно,
в старом платье станет тесно.
как внезапная потеря,
память детская уходит…
Есть в этом стихотворении песенность (размер ее подразумевает), есть настроение дороги (Пушкин-Пушкин). Но размер, его семантический ореол, подразумевает и другое: это размышление о жизни и смерти, о жизни и переменах в ней, о личности и душе. Мы видим, как детство буквально уходит от героини, как земля из-под ног. Попробуй удержи, даже эмоцию не удержишь. И за «наше всё» не удержишь:
…убежали, улетели
и не дали попрощаться.
(Кстати, влияние Пушкина видно и в словосочетании «сиреневая вольво». Как будто привет от него: «Как уст румяных без улыбки, / Без грамматической ошибки / Я русской речи не люблю».)
Обрывки сказочных элементов, кочующих из стихотворения в стихотворение – говорящие рыбки, принцы и принцессы, катящиеся яблочки, девицы и ключики, – это все еще попытка задержаться в детстве. Классическом, даже я бы сказала – показательно кинематографическом детстве. Хотя какое детство, если исходить из возраста автора! Там уже Лермонтова через два года убьют, но не будем спорить – поэтический мир таков, каков он есть. Это база. Интересно другое: как детство буквально прорастает подростковыми элементами – отсылками к Ахматовой, например:
…подержи одну руку в другой чтоб ее согреть
и когда я умру не ходи на меня смотреть
Очень явный оммаж к «Приходи на меня посмотреть. / Приходи. Я живая. Мне больно. / Этих рук никому не согреть, / Эти губы сказали: «Довольно!»», написанному двадцатитрехлетней (самый любимый возраст «Лицея»!), беременной, покинутой Ахматовой. Но внутреннему подростку правиковской лирической героини как будто немного не хватило трагизма, как будто захотелось чуть докрутить… И вышло «когда я умру не ходи на меня смотреть».
Последнее стихотворение подборки – снова про воду, реку, но героиня в нем уже не рыбка, жаждущая эволюционировать обратно. Она приняла свою человеческую природу и… молится, как умеет. Ей кажется, что она не стала старше, но по сквозному сюжету подборки выходит, что все-таки стала. И образ Реки – уже не водное пространство, внутренний Лимб, место для укрытия от взрослой жизни. Теперь река – это, как и положено, символ Жизненного пути:
будет зима не скоро
лодка скользит вперед
произнесу айм сорри
господи ай эм сорри
рыба хвостом плеснет
там наверху в поселке
смех и собачий лай
знаешь прости мне только
наш разговор недолгий
только не прерывай
мимо проходит баржа
следом за ней волна
слышно в созвоне нашем
как я не стала старше
далее тишина
вот встрепенулась птица
цапля наверняка
шорох в шороховницах
сколько еще продлится
эта моя река
Таким образом, правиковская река подает нам пример взросления, осуществляющегося даже не в сравнении с предыдущими текстами, а здесь и сейчас.
В рамках одной подборки.