(А. Снегирев. «По линии матери». М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2025)
Новая «Большая Книга» причудливым образом перекликается с прошлогодней.
…Землян не интересует история, не интересует искусство… Я довольно плохо представляю, что их интересует… А вы? Вы знаете, что?
– Всех разное, – ответил я. – Кулинария, регата, кулинарная регата, путешествия. Гиперборею ищут, это весьма популярно. Составляют родословные…
Э. Веркин, «Сорока на виселице» («Большая книга» – 2025)
Митя едет по Европе в ноябре 2021 года, Митя размышляет о том, как ему тяжело, как нужны ему поддержка рода, надежное плечо, «оркестр покойников»…
Так начинается нон-фикшн А. Снегирева «По линии матери». Этот краткий эпизод содержит обоснование всего, что будет изложено далее. Сам Митя к нам больше не вернется, а из собранных им материалов родится книга. В скобках заметим, что людей, которые, обращаясь к умершим родственникам, высказывают им свои обиды и претензии, мы называем «непроработанными», а то и просто «фантазерами», но людей, ищущих «поддержку рода», радостно приветствуем. Хотя в жизни покойников от этого ничего не меняется. Жили они уж как-то очень трудно, не до нас, ей-богу.
Огромный архив материалов, предоставленный Снегиреву, имеет все же четко заданные рамки: «по линии матери». Предки прямые и побочные, пришлые мужья, официальные и побочные жены. Материалы архива – фотографии, официальные документы, дневники, разговоры, письма, воспоминания.
Сам Снегирев обозначает свой метод как «бриколаж и кинцуги».
Век живи – век учись. Бриколаж – это одновременно и творческое использование разнородных материалов, и инновационный педагогический метод, когда для обучения используется что угодно, кроме учебников. Плюс, как предупреждает нас автор,
незримо задействован японский реставрационный метод «кинцуги» – когда трещины и сколы не маскируются, а, напротив, подчеркиваются, становясь частью не только декоративного решения, но и философского содержания предмета…
Если уж совсем простыми словами – когда разбитую чашку склеивают с помощью золотого клея, создающего красивый узор.
В роли бриколажа выступают материалы архива, в роли кинцуги – вставки текста от самого автора, поясняющего материал. Бриколаж, как и всегда, представляет собой «собранье пестрых глав, / полусмешных, полупечальных, / простонародных, идеальных», разве что от разных рассказчиков. Мужчины разной степени активности, женщины разной степени несчастности, дети разной степени законности, горести и грехи у них одни и те же.
А вот в роли кинцуги – золотого клея – выступает текст, который мог бы создать ИИ, получивший промт-задание быть автором усредненного женского паблика с разбросом от психологии до феминизма:
Рассматривая ретроспективно фотографии детей конца XIX – начала XX веков, обращаешь внимание на чрезвычайную популярность матроски и невольно задумываешься, не было ли это поветрие детской моды своеобразным предвестием событий осени – зимы 1917 года, не последнюю роль в которых сыграли матросы.
Или:
Высокие оценки в гимназии в соединении с усердием и невеликим ростом (168см) не могли не высечь искры честолюбия.
Или:
…его дочь, та самая докторка…
Золотой фонд цитат, короче. Кстати, если вдруг выяснится, что текст книги создан с помощью ИИ, что нынче модно и потенциально премиально, я не удивлюсь.
Безусловно, самая сильная часть – последняя: блок воспоминаний Федора Ивановича Терехова, родившегося в 1906 году в землянке, то есть в крайней бедности, и начавшего работать в двенадцать лет на тяжелых сельскохозяйственных работах:
В 1923 году меня избрали членом сельсовета и назначили секретарём, а потом председателем кассы крестьянской взаимопомощи. На моей обязанности лежало обеспечить более четырёхсот семей продовольствием и посевным материалом. В 1925 году поступил учиться на рабфак в г. Бежице Брянской области, здесь же и окончил в феврале 1935 года механико-машиностроительный институт, в 1925 году вступил в комсомол, в 1931 году [стал] кандидатом в члены коммунистической партии.
Детали быта, социума и просто события, описываемые Федором Ивановичем, вызывают головокружение. А если мы, потомки, ищущие «поддержки рода», стали бы внезапно участниками этих событий, – вызывали бы панические атаки. В семнадцать лет отвечать за продовольственное обеспечение четырехсот семей, – это, знаете ли… Это воспитывает характер. И ни одна из работ Федора Ивановича не была легкой, ни одна не позволяла уделять внимание высоте души и саморефлексии. Для рефлексии надо иметь несколько более благополучную жизнь.
В качестве жесткого «комиссарства» Федора Ивановича часто цитируют эпизод, где он в составе тройки явился к купцу (подчеркиваю, купцу) с предложением добровольно погасить продналог. Поскольку купец отказался, начался обыск:
…у них была девочка лет двенадцати, и вот, когда хозяйка зашумела, девочка проснулась и выбежала из спальни, увидев такую картину, она начала биться головой о стену совершенно без крика и плача, причем биться исступленно…
Теперь отвлечемся от вспыхнувшей в душе «рефлексии» и вспомним, что сам рассказчик с двенадцати лет занимался тяжелым сельскохозяйственным трудом. А потом еще подумаем над тем, что «молча и исступленно» биться головой о стену может только ментально нездоровый ребенок. Что ж, бывает. И тогда было. «При обыске в иконах нашли много царских бумажных денег крупных купюр». Потом было и хуже, и трагичнее. Потом была война.
А после теста Федора Ивановича Терехова автор вступает в контакт с читателем напрямую. Бесхитростный язык, говорит Снегирев о воспоминаниях Терехова. И стиль «собирательно-литературный». И нестыковки имеются. И обратите внимание на то, что священнослужитель назван «врагом советской власти». И обратите внимание на то, что генералы называли его на войне «майоришкой». Ну, и по классике:
Хищение деревянных обрезков на горьковском заводе, «разгрузка» эшелонов торфа и соли, обувные «халтуры» рабочих лучше любых исследований и статистики показывают общую нищету и нерациональное управление страной в послевоенный период…
В общем, не забывайте про ужасный совок, а то вдруг вы не обратили внимание.
Я обратила внимание. На ужасы войны, на описание дороги, усеянной детскими телами. Взрослое население деревни увели в плен, а дети бежали следом. Самых надоедливых убивали прикладами на месте, остальные отстали к ночи от колонны пленных, да так и замерзли в поле «кочанчиками».
Читая воспоминания Федора Ивановича, которые не подвергались литературной обработке, разве что некоторому сокращению, начинаешь отделять «литературу травмы» от подлинной травмы. Сильное впечатление эта часть книги, возможно, производит еще и потому, что читатель устал от самопогружений «травмированных», от бесконечных зеркальных комнат постмодернизма, от вечных намеков на исторические параллели и столь же вечного сарказма.
«Метароман»[1] – так определяет жанр критик Е. Погорелая. Сквозной русский сюжет. Он хорош. А знаете, почему он хорош? Потому что подлинные истории хороши. Никакой метафоричности, никакой арки, прости господи, героев. Огромный живой материал. Это как роман Шолохова, только без шолоховского литературного гения. Живые истории вытянут всё. Видимо, сейчас у нас такой этап развития. Выкладываешь большой архив, придав ему некоторую композицию. Для придания легитимности своей фамилии над текстом украшаешь оный золотом «кинцугианства»…
Сам жанр придуман, конечно, давно и не Снегиревым. Еще в начале XX века В. Вересаев ввел новый вид романа – «роман-хроника», его еще называют «литературным коллажем». Но это всегда было жанром, применяемым к описанию жизни очень известных людей или событий. Кажется, Снегирев вводит новую моду: писать документальную прозу о людях неизвестных.
И это интересно. Даже без кинцуги.
[1] Погорелая Елена. Метаморфозы в оркестре покойников // Снегирев Александр. По линии матери. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2025. С. 6.