— Сергей Станиславович, ваша специализация — исторические произведения. Эта стезя связана с вашим образованием? Или и учеба на историческом, и дальнейшее творчество — последствия раннего юношеского интереса?
— И учеба на моем факультете, и кандидатская, и творчество связаны с тем, что больше всего на свете меня интересует история. Я думаю, что это — мое призвание. Когда-то мне предлагали поступить на филологический, и многие пророчили мне учебу там: и учителя в школе, и люди с самого филфака… Предлагали много раз. Но я остановил свой выбор на истории.
— Какой исторический период вы могли бы назвать для себя самым интересным?
— Я считаю интересными все периоды мировой истории — в каждом трудно найти скучную тему. Я в основном занимаюсь XIX–XX веками, но это не значит, что, к примеру, XVIII век мне не интересен. Я не медиевист, но у меня есть и экскурсы в более раннюю историю. Хотя в основном в моей области, конечно же, XIX и XX века.
— Вы известны тем, что тщательно подходите к созданию исторически точного антуража. Какой бы совет вы дали авторам, что желают написать исторический роман?
— Надо понимать, что я все-таки пишу документальные романы: таковы мои «Парижские мальчики в сталинской Москве» (2022). И это другое. Для исторических… мой совет простой: внимательно изучать эпоху. Не пренебрегать самым широким кругом исторических источников — в этом залог успеха. К примеру, мне в «Парижских мальчиках…» очень помогли газеты, в особенности «Вечерняя Москва». Вырезки и выписки позволяют понять, чем интересовались люди в то время, на какие спектакли ходили и какие товары покупали, как проводили время. Надо осмыслить для себя, как жили люди. Актуальность сохраняет принцип историка Леопольда фон Ранке: показать, как было на самом деле. Хотя и до фон Ранке этому принципу, в сущности, следовал Карамзин.
— А в чем принципиальная разница между историческим романом и документальным?
— В исторических романах хотя бы часть героев вымышлена, а само действие придумано автором. У меня же все герои настоящие — и всё, что они делали, всё, что они говорили, известно по историческим источникам. Хотелось бы мне, конечно, позволять исторические вольности, но нет.
— Каково для вас главное различие между работой над документальным романом и над стандартным исследованием?
— В романе надо думать о драматургии и сюжете. Когда человек пишет докторскую диссертацию, он не ставит целью сделать так, чтобы его читателю было интересно. А здесь надо привлекать и удерживать внимание, надо писать хорошо, чтобы было приятно читать, и надо стараться находить в истории такое, что интересно. Где есть занимательный сюжет и занимательные герои, где есть… конфликт. Где любопытно следить за самим историческим процессом.
— За что бы лично вы стали критиковать другие исторические произведения?
— Как правило, за непрофессионализм. За игнорирование данных источников и за идеологическую заданность вне зависимости от характера идеологии.
— А что для вас непрофессионализм?
— Для меня непрофессионализм — когда человек не понимает эпохи. К примеру, в одном сериале, недавно вышедшем, царский офицер рассказывает, что пил «хванчкару». И это абсолютно невозможно, потому что название «хванчкара» появилось в 1930-х годах, а до революции это вино называлось «кипиани» в честь князей Кипиани, хозяев винного завода. Только в советское время это вино переименовали, и то не сразу. У Ильфа и Петрова Остап Бендер в 1927 году запивал шашлык «сладеньким кипиани». Да штаб-офицер и не стал бы хвастаться в Петербурге тем, что пил грузинское вино! Мало того, что он называл бы его кахетинским, так ему еще и по статусу полагалось пить французские, а не грузинские или русские вина. В Тифлисе он бы кахетинское пил, конечно, но не в Петербурге.
— Даже XX век, богатый на документы, не может предоставить точную справку обо всем будущему историку. Более ранние века — тем более. Многим авторам исторических произведений приходится, грубо говоря, додумывать. Как вы относитесь к такому подходу?
— Здесь вспоминается легенда, связанная с именем Сергея Эйзенштейна. Когда ему якобы — якобы, потому что подтверждений нет, — предложили на выбор снимать фильм о Смутном времени или об Александре Невском, он выбрал Александра Невского. Потому что источников меньше и можно больше отдать на волю фантазии. И он снял великое кино. Поэтому мне трудно сказать. Конечно, фантазия может быть и должна быть, но важно избегать крупных ошибок и грубого противоречия с духом эпохи, которое совершенно разрушало бы историческую реальность.
— Что для вас важнее всего при исследовании какой-либо исторической личности, от Льва Гумилева до Петлюры?
— Самое главное — показать, каким человек был в действительности. Это и очень просто, и очень сложно. Надо изучить множество источников и не отбрасывать то, что противоречит сложившейся в голове у автора концепции. Если изучаете материал и он заставляет вас переосмыслять личность вашего героя, то от материала нельзя отмахиваться. Следует, наоборот, идти за материалом. Так будет интересней. Потому что самое интересное — это человек.
— Что важнее в историческом произведении: личность во времени или время, отраженное в личности и влияющее на нее?
— Это вопрос скорее схоластический… Бесспорно, невозможно показать человека в отрыве от эпохи. И один из секретов успеха — это показать одновременно и человека, и время вокруг него, и его как дитя этого времени. Неважно, что человек порой может не принимать свою эпоху — к примеру, тот же Лев Гумилев сначала активно не любил и отвергал советскую реальность и только потом начал немного приспосабливаться к ней. Он жил жизнь советского ученого, был часто окружен людьми в полном смысле советскими, и это несомненно на него влияло. Герой может противостоять эпохе. Герой может идти нога в ногу с эпохой. Но герой и эпоха в историческом произведении — величины равноценные. Весь мой замысел о Гумилеве был в том, чтобы показать и его, героя, и мир, в котором он жил. То же самое касается Георгия Эфрона, братьев Катаевых…
— Как вы полагаете, рождает ли современная эпоха героев для будущих писателей?
— Конечно! Просто не надо спешить писать о них сейчас. Желательно дождаться, чтобы ваш герой умер… Должно пройти время, чтобы стало понятно его значение. Герой мог казаться вам очень важным, прошла эпоха, и его забыли (возможно, заслуженно). А может случиться и наоборот: его недооценивали, а оказалось, что это была грандиозная фигура. Поэтому необходима временная дистанция. Был такой историк, много лет преподававший у нас в Уральском государственном университете, — Михаил Яковлевич Сюзюмов. И ему, Сюзюмову, приписывают фразу: «Если ста лет не прошло, то это не история». У меня это, конечно же, не так, многие мои герои умерли не так давно, Лев Николаевич Гумилев, например, — в 1992 году. Ста лет не прошло, да и пятидесяти не прошло еще, но какая-то временная отдаленность все равно необходима. Иначе это будет не история, а публицистика. Совсем другой жанр.
— Вы неоднократно упоминали, что в истории важно избегать идеологической мотивированности. Какой бы совет вы дали начинающим историкам, авторам и просто людям, интересующимся историей, чтобы избежать предвзятого мнения?
— Это непростая задача. Надо стремиться погрузиться в эпоху и отдаться ей. И когда вы будете много знать о времени, которым занимаетесь, есть шанс, что получится преодолеть идеологизированность и прийти к объективности. Конечно, стопроцентная объективность невозможна, но к ней надо стремиться, и глубоким погружением в эпоху это достигается. Когда мы читаем не только историков, но и документы, не только исследователей, но и источники, тогда мы и начинаем приближаться к истине. Это долгий и сложный процесс, но достойный.
— Получается, лучшая таблетка от предвзятости — это знание?
— Конечно. Мы пришли к довольно просвещенческому выводу, а Просвещение, как известно, обанкротилось, поскольку слишком позитивно смотрело на человека… Но в идеале ученый должен стремиться к тому, чтобы знаниями преодолеть и субъективность, и идеологию — вне зависимости от того, либерал автор, консерватор или социалист.