Что почитать о современности, иногда спрашивают меня коллеги из сферы образования, не следящие пристально ни за издательским, ни за премиальным процессами. Порой уточняют: мне бы о современной школе, о современном вузе, о том, как сейчас осмысляют и переживают происходящее. Это есть? Или об этом не пишут сегодня?
Пишут, как не писать. Пишут в самых разных форматах и жанрах: от пресловутого автофикшна – до антиутопии, от стилизации под неприхотливый doc с примесью «прозы травмы» – до высокой трагедии масок… Однако наиболее востребованным и находящим читательский отклик оказывается порой не то, что касается дня сегодняшнего, а то, что обращено в прошлое.
Там, где современность не справляется со своими же вызовами, ответы приходится искать в прошлом и пережитом.
Вот, скажем, написать современный хороший роман о школе: чем не вызов? Такую литературу обычно встречают по-дружески, ведь, по словам современной писательницы А. Володиной, одного из самых успешных авторов «темы образования», школа – «это такое пространство общего опыта, тех самых общесоциальных ролей. И в нем очень удобно рассматривать какие-то более широкие проблемы…»[1] По-дружески встретили и дебютный роман С. Олонцевой «Дислексия» (2024), который позиционировался как новое слово о современном образовании и даже как «портрет страны, в которой мы оказались» (Е. Некрасова).
Главная героиня – молодая учительница Александра Сергеевна, она же Саня, променявшая работу московского журналиста на должность учительницы-словесника в селе Дудиново под Малоярославцем (в подтексте угадывается участие в проекте «Учитель для России», в отзывах звучит слово «народничество»). Саня предлагает детям креатив: «Будем делать театр. Будем исследовать место, в котором живем, разговаривать с людьми. Вы когда-нибудь слышали слово «вербатим»?» Саня не терпит буллинга. Саня не вписывается в систему и побаивается людей, которые в нее вписаны – главным образом учителей старой закалки и директора Веру Павловну. Саня уходит из школы в феврале 2022-го, чтобы не вести «Разговоры о важном»: «Фотографирует заявление и постит в сториз».
Как это принято у поколения новых тридцатилетних, ну да.
Проблема даже не в том, что о современной школе в романе мало что сказано. Проблема в том, что роман, якобы призванный разрушить стереотипы школьной прозы, выстраивает собственную систему стереотипов. Современная школа – синоним насилия; люди, стремящиеся к свободе, в ней не задерживаются; систему не сломаешь; нужно уйти из системы, чтобы не предавать себя самое… Казалось бы, это должно «зайти» читателю, травмированному еще советской системой образования, но вот незадача – не очень-то и заходит, судя по преимущественно отрицательным отзывам «непродвинутых пользователей»:
Когда-нибудь появятся книги и фильмы о том, что школа – это вообще-то интересно?! Неужели в представлении всех деятелей культуры школа – только тоска, бюрократия, буллинг и прочие гадости? Работаю в школе тридцать лет, бывало всякое, но ведь есть и интересные уроки, и интересные общешкольные дела, и забавные случаи, и трогательные моменты…[2]
Можно, конечно, сказать, что признание «работаю в школе тридцать лет…» свидетельствует о профдеформации, но ведь мысль-то верная.
По сути, в школе Саню занимает не столько преподавание, сколько тихое сопротивление системе. В феврале 2022-го становится ясно, что система сильнее – и больше от ухода из школы в середине учебного года юную учительницу не останавливает ни действительно всколыхнувший детей иммерсивный театр, ни то, что они остаются без педагога, ни даже то, что дети по-настоящему любят ее.
Впрочем, у поколения Сани – сложные отношения со словом «любовь»[3].
Эту сложность хорошо понимает, но стремится преодолеть уже упомянутая Володина, чьи романы – «Протагонист», «Часть картины», «Цикады» – как раз-таки реализуют технику вербатима, то есть озвучивают трагическое событие разными голосами.
Покончил с собой, выбросившись из окна общежития, первокурсник престижной Академии Никита Буянов. Роман об этом – «Протагонист» (2024) – организован как древнегреческий хор голосов, причем голоса самого покойного протагониста мы не услышим. О нем будут говорить маски – девочка-отличница, вынужденная зарабатывать свое бюджетное место в Академии потом и кровью и оттого бессильно завидующая парню-удачнику, которому вечно дают второй шанс; девочка – drama-queen, чувствующая себя живой и заметной только в водовороте страстей, а иначе мир пуст и безжизненен; парень с обсессивно-компульсивным расстройством, отчаянно стремящийся стать кому-нибудь нужным, – и проворонивший друга, которому он был нужен по-настоящему…
Володина выделяется среди современных авторов нечастым ныне умением услышать другого. Тут и способность вжиться в подростковое миросознание («Но ты, Алеша, еще смотрел мои сторис, так что я пилила в инсту фотки, песни из спотифая со смыслом и даже выложила черно-белое селфи в пиджаке на тот самый новогодний бралетт, а подписала строчкой из Луны, чтобы уж пальнуть так пальнуть…»[4]), и сочувствие к «молодым взрослым», не справившимся с ответственностью, и готовность обозначить зрелую позицию, строящуюся на признании совершенных ошибок. «Протагонист» в этом смысле – роман, доходящий до катарсиса: на похоронах Никиты его друзья, родные и учителя наконец поворачиваются к друг другу лицом и оказываются способны к спасительному контакту.
В отличие от бесконтактного, герметичного, замкнутого на фигуре юной учительницы-народницы мира Олонцевой, володинский мир ориентирован на контакт. На – пусть не всегда удачную, но непременно предпринятую попытку понимания другого. Можно сказать, что подобная же попытка – причем понимания не только другого, но и того, что с другим происходит, предпринимается и в романе Д. Промч «Мга» (2026).
По жанру это антиутопия, но антиутопия, максимально приближенная к реальности. Обшарпанные пятиэтажки, населенные призраками глухие подъезды, усыпанные битым стеклом и мусором пригородные пляжи, тесные автобусы, в одном из которых главный герой по имени Игнат, он же Игги, едет домой из условной Буржундии – все узнаваемо, все апеллирует к читательской проницательности и усиливает ее. А уж когда в полузаброшенном парке появляется компания лихих парней, избивающих неизвестного, и звучит хлесткое и одновременно страшное слово из уст свидетелей: брандеры – сомнений не остается.
Мга – это то, что происходит с нами здесь и сейчас:
…каждая потерянная секунда отдавалась в ушах глухим шлепком сапога о безвольное тело, и от этого звука нервная система со всей дури била по тревожной кнопке, взывая к всеобще мобилизации.
– Ты чего?
– Это брандеры были.
– Ну и?
– Ну и ни в какую полицию мы не пойдем.
В российской глубинке, олицетворенной глухой, депрессивной станцией Мгой, вот уже год полыхают пожары. Игги, в начале романа отправленный матерью за границу, чтобы избежать мобилизации в бранд-команду, некоторое время по возвращении пребывает в прострации от того, как здесь всё изменилось. Пепел, летающий всюду тенями летучих мышей («Это не летучая мышь, Игги… Это пепел»), выжженные дома, электрички без вагоновожатых, наконец, столкновение с брандерами – молодыми безжалостными мужчинами, борющимися с пожарами (порой в этой героической борьбе брандеры лишаются рук и ног; намек более чем прозрачен), но при случае способными сами зажечь заграничную взрывоопасную смесь… И всё это – на фоне бесконечных заверений матери Игги и его бывшей невесты Светы, что «ничего не горит, нет, у нас ничего не горит…»
Смело? Еще бы. Узнаваемо? Более чем. Надо отдать автору должное – она мастерски изображает происходящее, виртуозно воссоздает выморочную, отравленную атмосферу Иггиной малой родины (своего рода мгу мги), убедительно выписывает диалоги между вчерашними одноклассниками, волею судеб – и пожаров – оказавшихся по разные стороны баррикад:
– Это тебе сейчас всё в новинку, а через недельку привыкнешь, и подобные инциденты перестанут задевать.
– Тох, я не хочу к этому привыкать, вот в чем дело.
– А варианты у тебя какие? Либо противиться реальности и двинуться в итоге, либо принять ее.
Собственно, в этом столкновении своих (читай – не приемлющих повсеместную ложь) и чужих (говоря словами Тохи, «принявших реальность») и кроется едва ли не единственный смысловой изъян «Мги». Как ни старается Промч вжиться в шкуру брошенной невесты Светы, или Иггиной матери, или брандера Вадика – всё равно свои изображаются светлыми эльфами, а чужие – убогими орками. Но можно ли заведомо согласиться с тем, что Игнат, бежавший от пожаров в Буржундию, изменивший девушке – свой, что сумевшие перебраться туда же Яна и Славик – свои, а остальные – чужие? Да и вообще, где проходит эта граница и как в изменившемся мире найти своих?
Промч подводит читателя к вопросу, но ответить на него не готова. Оно и понятно: вопрос настолько открыт и животрепещущ, что мало кто из нынешних авторов (кроме совсем уже идеологически ангажированных) может дать на него однозначный ответ.
Остается нырять в прошлое вслед за героиней романа израильской писательницы О. Кромер «Кто наблюдает ветер» (2026) – романа, на интеллектуальной ярмарке non-fiction вошедшего в лидеры продаж от издательства «РЕШ».
Главная героиня, школьная учительница и писательница-в-стол Марго Бородина, неожиданно узнает от матери, что ее настоящее имя – Рина Рихтер и что она была в трехлетнем возрасте удочерена после гибели кровных родителей. Дальше Марго ищет родственников; ищет еврейские корни; ищет источники; ищет убийцу родителей… Школьная повесть превращается в детектив, детектив – в психологическую драму, та – в классический doc (найденные Марго материалы об Остринском гетто только чуть тронуты рукой автора), а весь этот перелопаченный doc на поверку оказывается историей о настоящей любви…
Парадоксальным образом в романе, озаглавленном цитатой из Экклезиаста («Кто наблюдает ветер, тому не сеять…») и посвященном советским лохматым годам (1970-е, 1980-е? акцента на этом в романе не делается, тем более что Марго постоянно перемещается между временными пластами, заныривая то в собственные школьные годы, то в послевоенное детство кровных родителей, то в трагические события Второй мировой), переплетается множество тем дня сегодняшнего.
Марго – учительница (вот вам и школьная проза!). Однако, сталкиваясь с произволом советской системы, она не бежит, а берет на себя ответственность за детей и свою им поддержку – и то, что Игорь Калюжный, внук предателя-полицая, не кончает с собой подобно отцу, а приезжает к бабушке, единственному родному для него человеку, тоже большая заслуга Марго.
Марго – писательница (а вот и производственный роман, чья фактура отчасти использована в павловской «Сценаристке»); опубликовав под своим именем повесть погибшей в гетто юной тетки-тезки Рины, она не может работать, пока не признается в подлоге.
Марго – носительница памяти и боли, от которой не отрекаются. «Чтобы выжить, человеку нужны корни, – раз за разом отвечает она на вопросы, зачем занимается этой «мутной» историей, зачем меняет простую судьбу простой советской учительницы Бородиной на непредсказуемую судьбу Рины Рихтер. – Чтобы никакой поток не смыл и никакой ветер не сдул. Я осталась без корней, и я их ищу», – и ее не останавливает то, что эти корни уводят не только на травматичную, но и на опасную в СССР глубину.
Наконец, Марго – женщина, способна, в отличие от топовых героинь современности, начистую говорить не о «травмах», «зависимостях» и «отношениях», а о любви:
– Ты была замужем? – спросил Борька.
– Была. За очень хорошим человеком.
– Разошлись?
– Разошлись.
– Почему?
– Это был не мой хороший человек <…> Очень хороший, но не мой. Мне потребовалось пять лет, чтобы это понять, но я поняла…
Ни упрека, ни претензии ни к Борису – первой любви, с которым новоиспеченная репатриантка встретится в Израиле, ни к Глебу (sic!) – оставшемуся в Советской России хорошему человеку. Если Марго и высказывает кому-то претензии, то только себе самой.
Как получилось, что современная героиня, которую мы заслужили, родом из СССР? Что советская травма, долгие годы питавшая нашу литературу, вдруг оборачивается исцелением?
Возможно, причина в понятной ценностной системе, чьи ориентиры дают устойчивость в меняющемся мире? Или в языке – лишенном изысков узнаваемом языке честной советской прозы, который, монтируясь с документом, дает неброский, но продолжительный эффект? Как бы то ни было, несмотря на очевидную эмоциональную сложность романа, «Кто наблюдает ветер» решен в утверждающем жизненное начало, исцеляющем травму ключе.
[1] Володина Ася. Публикация двух романов подтвердила, что я не сумасшедшая // МК.ru. Уфа. 2025. 14 марта. URL: https://ufa.mk.ru/culture/2025/03/14/asya-volodina-publikaciya-dvukh-knig-podtverdila-chto-ya-ne-sumasshedshaya.html (дата обращения: 10.04.2026).
[2] Комментарий в блоге «Короче, о книгах»: «Дислексия» Светланы Олонцевой: русский роман о терзаниях молодой учительницы (https://dzen.ru/a/ZtQL9mAA8l1UDFRz).
[3] Ср. в романе С. Павловой «Сценаристка» (2025), о котором в нашей подборке пишет выпускница школы «Пишем на крыше» А. Трушенко: «Зоя задумалась: а как часто на вечеринках она слышит разговоры о любви? В основном говорят об отношениях – о том, как их улучшить, сделать здоровыми или правильно прекратить <…> О любви – почти никто. Ей и самой странно произнести: «Я любила его»…»
[4] У Олонцевой «пальнуть так пальнуть» пробует сама Саня, демонстративно выкладывая в сеть заявление. У Володиной это делает вчерашний подросток Кристина, сама отчаянно нуждающаяся в сочувствии, но так же отчаянно неспособная его ни к кому проявить.