Задаваясь вопросом, откуда взялась литература травмы, мы неизбежно должны будем поинтересоваться, а когда появилось само понятие психологической травмы или диагноз «Посттравматическое стрессовое расстройство» (ПТСР)? И окажется, что нечто «такое» впервые заметили еще в XIX веке, но как болезнь ПТСР утвердился в Америке в 1970-е, когда с вьетнамской войны стали возвращаться американские военные.
С литературной травмы все еще интереснее. В феврале 2022 года сайт «Год литературы» разместил пересказ статьи журнала «Ньюйоркер» «Дело против травматического сюжета» («The Case Against the Trauma Plot»). Автор – литературный критик П. Сехгал.
Опустим увлекательную историю путешествия в поисковой системе, где поочередно выяснялось, кто/что все эти упомянутые в статье люди, книги, статьи, цитаты, и перейдем сразу к выводам.
Во-первых, главная особенность современных литературы и, особенно, кинематографа заключается в следующем: «Жизнь персонажей на момент повествования отходит на второй план, а раскрытие характеров происходит за счет погружения в причины их посттравматического расстройства». Вот они, все эти главные герои полицейских процедуралов с ужасной трагедией в прошлом.
Во-вторых, по словам лауреата Нобелевской премии мира Э. Визеля, «если греки создали трагедию, римляне – эпистолу, а в эпоху Возрождения возник сонет, то наше поколение изобрело новую литературу – литературу свидетельств». Свидетельство о травме, продолжает Сехгал, закреплено во всех возможных видах – в мемуарах, в рассказах выживших, в исповедальной поэзии, даже в ток-шоу. «Это возвело травму из признака морального дефекта в источник нравственного авторитета, даже в своего рода доказательство компетентности». То есть травма теперь равно предыстория героя. А без травмы, добавим мы от себя, он как деревенский дурачок, не знающий, что сейчас в городе носят.
Сехгал разделяет литературу травмы на язвительную, сентиментальную, ошеломляюще откровенную, восхищающую и проч.; за подробностями отсылаем все к той же статье в «Годе литературы».
Выделим еще один вид подобной литературы – литература о «людях молчания». Термин этот несколько видоизменен по сравнению с первоначальным, автором которого является уже упомянутый Визель. Но у него термин связан с национальными вопросами, о которых я рассуждать не берусь ввиду полнейшей неосведомленности. Скажу только, что Визель написал книгу, основанную на личном опыте выживания в концентрационном лагере в Германии в годы Второй мировой войны. Это была его первая книга, он продолжил писать книги на ту же тему, но свою Нобелевскую премию получил не за вклад в литературу, а за вклад в дело мира.
Итак, есть люди, о страданиях которых общественность молчит. Не потому, что это страшная тайна, а потому, что эти люди неважны общественному мнению, неинтересны или неприятны. Этих людей как будто нет. И вот следы этих людей-невидимок мы обнаруживаем не столько в русскоязычной литературе травмы, сколько в критических откликах на подобную литературу.
Вот первый пример: не так давно в сетевом журнале «Лиterraтура» была опубликована статья А. Кузьминой «Поиск выхода из литературы травмы». Автор рассматривает творчество М. Ронжиной и, в частности, роман «Одиночка» (2024). Если коротко, этот роман – история молодой женщины, родившей ребенка с особенностями, и ее выживания с этой бедой, и прохождения ею всех стадий адаптации.
Разбор начинается с попытки автора рецензии несколько «осадить» тему:
Хотя книга обещает оптимистический (в своем роде) финал, думается, немногих она привлечет. Читателей можно понять: в литературе о больных детях (да и о больных взрослых, а еще о несчастных животных, забытых стариках и других «униженных и оскорбленных») всегда есть элемент манипулятивности. К тому же чаще всего эти истории основаны на реальных событиях, так что требуют от читателя не столько литературной оценки, сколько социальной солидарности. «Тру стори» загоняет порядочного читателя (и критика) в угол – книгу нельзя ни бросить, ни полюбить, ни поругать, ни похвалить…1
То есть автор статьи причисляет женщин, имеющих больных детей (и других по списку, см. выше), к «людям молчания», проблемы которых нас не очень-то интересуют, – а если «люди молчания» выходят из тени со своим текстом, то это, скорее всего, манипуляция. Впрочем, посмотрим… разве что хорошо написано.
То, что начиналось как социальное высказывание, как привлечение внимания общества к проблеме, некоей точке социальной боли, обладающее при этом художественностью формы, вдруг превратилось в чисто прикладное мероприятие, имеющее (имеющее ли?) право на существование только при условии наличия таланта у автора. А если нет, то фу, уберите это. Здесь, на мой взгляд, самое печальное: не больший или меньший талант авторов литературы травмы (в случае с Ронжиной – больший, по мнению рецензента), а отсутствие интереса критика к социальной боли.
Из рецензии мы узнаем, что героиня успешно проходит все стадии адаптации к наличию травмы своей жизни (а это именно травма жизни, причем не дающая надежды на исцеление). Героиня – молодец. Но где исследование социальности травмы? Мы (хочется сказать: как носители языка) прекрасно понимаем, что в своей ситуации героиня остается без социальной поддержки общества (разве что с минимальной медицинской и еще более минимальной финансовой), без гарантированной работы специального психолога с роженицей (такую же проблему находим в романе А. Старобинец «Посмотри на него») и без какого-либо социального принятия. Общество не готово сочувствовать матери, «виноватой» в появлении такого ребенка. Героиня мгновенно оказывается за прозрачным, непроницаемым барьером; она-то, может быть, и молодец, что смогла адаптироваться, но в разве здесь дело в ней? Разруха в головах, как говорил незабвенный профессор Преображенский. Травма в обществе, но… мы не хотим об этом читать, мы не хотим об этом знать. «Манипуляция», да. Только чья?
Пример второй. Роман З. Прилепина «Собаки и другие люди» объявлен литературой травмы, где все непросто и неоднозначно. Для Л. Юзефовича это роман, полный любви, для критика А. Жучковой (см. ее рецензию в «Вопросах литературы», 2025, № 2) – «гнилой текст», для критика А. Осанова – жестокая сентиментальность автора, не способного любить иначе. Одному критику представляется, что Прилепин снижающе описывает деревенских соседей, чтобы принизить весь русский народ, другому – что да, принижает, но для того, чтобы спасти. Фраза из критической статьи Осанова:
На уровне лексики (особенно действия) всё <…> маскулинно: герой постоянно что-то «сшибает» или «ломает», показывая всю свою ширь, неуклюжую грозную медвежатость, которую, конечно, нужно любить, но которую стоит и опасаться. Жесткость и нежность — любимое сочетание гуманитарных женщин в возрасте, основы прилепинской аудитории2.
Вот об этих гуманитарных женщинах в возрасте давайте поговорим. Помните культуру отмены? Еще говорили, что это всё на Западе, у нас такого нет. Так вот – это оно. Критик отменяет целую аудиторию. Отменяет жизненный опыт и художественные предпочтения целой группы читателей. Заметим, немаленькой группы. А что, так можно было? У нас есть большая группа людей, не самых отсталых, имеющих жизненный опыт и большой опыт чтения хорошей литературы (это следует из определения «гуманитарные»), и что мы делаем? Мы объявляем, что они просто не имеют никакой ценности. Они – «люди молчания». Уходите, у нас для вас ничего нет.
И – запрет на маскулинность. Судя по претензиям, это запрет на самооборону. Нельзя быть недоверчивым к незнакомым людям. Нельзя защищать себя. Нельзя защищать себя силой. И уж тем более нельзя защищать себя эффективно.
А помните, откуда мы вообще принесли в критику термин «травма»? Из психологии, разумеется. Но те же психологи говорят, что агрессия – это здоровое чувство, природой данное человеку для самозащиты. А если вы не можете проявить агрессию, если агрессор вызывает у вас негативное чувство, может быть, даже брезгливость, то, извините, травма именно у вас. Кто-то запретил вам самооборону, заставил стыдиться этого желания. Может быть, гуманитарные женщины не так уж не правы?
Для критики герои Ронжиной и Прилепина – какие-то неправильные герои литературы травмы. Почему? И какие правильные?
Кажется, что идеальные – это те, кого просвещенный читатель может спасти. Что-то типа: «А я ему сказала, тебе надо к психологу походить, проработать травму. И как же он был мне благодарен!»
Ведь, в сущности, наши отрицательные, «неправильные» герои неправильны только одним. Их проблемы нерешаемы. Героиня Ронжиной, походив к психологу, не станет такой же, как мы. А герой Прилепина и вовсе считает, что у него все нормально. Ну как так-то? А куда же читателю девать свой инстинкт спасателя? Печально, что возможность говорить о социальных проблемах превратилась в возможность приподнять свою самооценку за счет литературных героев. Почувствовать в себе приятную проработанность или то, что мы сами считаем проработанностью. Печально, что возможность увидеть точки социальной боли мы не используем, потому что не хотим туда смотреть. Мы не желаем менять общество, мы желаем обличать непроработанных…
Но психология – психологам, а критикам – критика.
Если мир стремительно меняется (а он меняется), и мы видим, как, завлекая вас на свои сессии, психологи используют слоган «Устали быть идеальным?», как в модной индустрии завоевывает полярность новый вид причесок под названием «волосы депрессии», как для создания хорошего кино привлекают не сценаристов даже, а целые сценарные комнаты, дабы никакая часть аудитории не осталась за бортом, то как же в литературе-то мы умудряемся отменять то темы, то героев, то целую аудиторию? Что за стагнация такая, замирание в позе «правильности»? Мы – правильные критики, которые пишут свои тексты только про правильную литературу, с правильными героями… И читают эту литературу только правильные читатели. Возможно, все это должно напоминать попытку стать культурной элитой, но больше напоминает психологическую травму. А хочется свежести и экспансии всего нового, хочется за жизнью успевать.