Финальным аккордом ушедшего 2025-го стал выбор слов года в рамках одноименной федеральной программы, проводившийся сразу несколькими институциями. По версии сети «Читай-город» лидером стала тревожность, «Грамота.ру» решила, что это «зумер», а Институт Русского языка проголосовал за «победу». И все вместе перебрали кучу слэнговых форм — от «лабубу» до «пупупу».
Предложение принять участие в рабочей группе федерального проекта «Слово года» (от импринта «Лингва» и «Скворцовских чтений»), призванного определить понятие, которое «наиболее полно отразит актуальные настроения общества и ключевые социокультурные процессы», поначалу обрадовало, но потом оказалось «задачей со звездочкой»: никак не удавалось взять в толк, какие уж такие новые слова привнес в нашу жизнь уходящий, а на тот момент входящий в зенит лета 2025-й – помимо уже хорошо знакомой, напоминающий кличку ослика из «Винни-Пуха» аббревиатуры «ИИ» и отсылающего к синюшной видеоплатформе поколенческого штампа «зумер». И тут попалось «лабубу»…
Имя зубастой мохнатой куколки я почерпнула в новостях. Оказалось, что на подвес для сумки уже обратили внимание в Совфеде: обсуждают, почему не Чебурашка… Ну а потом прислали «длинный список», подготовленный коллегами: критиками, писателями, журналистами. Вышла пугающая, но занимательная мешанина, выдающая крайнее напряжение того, что Ю. Лотман называл семиосферой. Высокий понятийный ряд, включавший в себя «патриотизм», «веру» и «любовь», соседствовал с армейской и «айтишной» терминологией: «кибербезопасность», «DDos-атака», «БПЛА», «переговоры», «План «Ковер»»… Однако численные рекорды бил этот злой последыш la société du spectacle, вездесущий медиа-мем: «договорнячок», «сияй», «бомбардиро-крокодило», «наш слон» или «слоняра».
«Слоняра» вообще-то не свеж: родился как обозначение «крутого чувака», блогера-миллионника или спортсмена-победителя в 2023 году, но обрел новую актуальность: в разгар санкций и русофобии признание в Голливуде получил наш актер Юра Борисов…
Итоги, подведенные под Новый год, вывели в лидеры «победу», «тревожность» и «любовь», но разные институции продолжали назначать своих фаворитов. К примеру, портал «Грамота.ру» выбрал «ред-флаг», «лимб», «сигму», «проявленность», «имбу», «выгорание», «брейнрот» и «слоп», приправив термоядерный коктейль глаголом «подсветить».
Почему-то совсем не удивило, что составленный взрослыми людьми лонг-лист заимствовал из молодежной субкультуры слова «токсик», «пикми», междометия «атож», «штош» и даже «пупупу». Само по себе явление молодежного сленга как инструмента «групповой индексики» уж точно не ново: собирая материал для этой колонки, я обнаружила, что еще смолянки говорили «мовешка» и «парфетка», обозначая таким образом плохо успевающих учениц и их антагонисток, отличниц-перфекционисток (от французского mauvais ton и parfaite).
Интереснее тут, пожалуй, факт ускоренного присвоения языка племени младого, незнакомого. Так, например, в прошлом году, по версии все той же «Грамоты», словом года стал «вайб». За то, чтобы называть атмосферу места или события именно так, проголосовали более 60% номинаторов. Почетное серебро получил «скуф»(выигравший, кстати, у «абьюзера»).
Занятно, что оценочное и, в общем, довольно обидное определение, пришедшее из лексикона молодых девушек, бракующих таким образом неугодных кавалеров, оказалось поднято на щит в том числе и теми, против кого оно и было заведено: «скуф», как мы теперь знаем, – это не слишком ухоженный мужчина старше тридцати лет с пивным животиком, просиживающий вечера у экрана и исповедующий «патриархальные взгляды» – проще говоря, равнодушие к фем-повестке и традиционное представление о распределении ролей в паре. Последнее важно, но ключевой видовой признак здесь – неухоженность; характерно, что нынешние школьники и студенты гуманитарных вузов ничтоже сумняшеся именуют «скуфом» Обломова.
Как писал Х. Ортега-и-Гассет в «Дегуманизации искусства» (1925): «Культ тела – это признак юности, потому что тело прекрасно и гибко лишь в молодости, тогда как культ духа свидетельствует о воле к старению, ибо дух достигает вершины своего развития лишь тогда, когда тело вступает в период упадка». Не подписываясь под предложенным испанским культурологом тожеством духовности и «паспортного» возраста, приходится констатировать, что воодушевленно отобранный молодежный сленг свидетельствует о продолжающемся процессе ювенилизации общества, диагностированном французскими психологами еще в 1960-е годы. Много позже, уже в 1990-е, в исследованиях появилось популярное сейчас в женской блогосфере слово «кидалт», связываемое там с какими-то сексуальными девиациями. Буквально – «взрослый-ребенок»: экономически независимый индивид, увлекающийся детскими развлечениями (та самая игра в «танчики» у «скуфов») и следующий инфантильным паттернам поведения, – отсюда, кстати, желание вечно чему-нибудь учиться, но не совершенствоваться в профессии, а ходить на курсы рисунка, макраме, сомелье…
В книге «Задержка развития: поп-культура и эрозия взросления» (1988) британский психолог и антрополог Э. Калькутт предполагает, что таким образом современный человек находит способ примирения со своим «внутренним ребёнком», а в числе культурологических причин называет размывание взрослой ролевой модели поведения после Второй мировой. Результатом, по его мнению, стала фетишизация детства и юности, смещение акцента внимания именно на этот период жизни: «Молодость из периода жизни превращается в предмет вечной гонки и объяснение инфантильному и ребячливому поведению». Рассуждая о «кидалтах» и их символическом ювенильном потреблении (сюда можно смело включить не только игровые гаджеты, но и всю сферу пластической хирургии и многих других медицинских услуг), Калькутт основывался на теории этоса Н. Элиаса и эпистемах М. Фуко. Согласно Фуко, основным средством распространения эпистем (а классик структурализма выделяет в западноевропейской культуре три основные структуры: ренессансную – XVI век, классическую – рационализм XVII–XVIII веков – и современную – с конца XVIII века по наше время) становится дисциплинарная власть. Главный принцип ее действия – контроль пространства, в котором обитает индивид, и контроль над его телом.
Здесь становится понятно, почему в списки «Слова года» в обязательном порядке включена «Техносфера», а экспертами были выбраны такие понятия, как «ИИ», «алгоритмы», «DDoS-атака», «БПЛА», «импортонезависимость», «кибербезопасность», «промпт», «цифровой рубль» и «национальный мессенджер». Хотя, если следовать за теорией Фуко, все это нуждается в конкретизации. Не решившись разбираться с «кибербезопасностью» самостоятельно, я обратилась к великому и ужасному «ИИ». Сетка выдала, что все эти термины – «перегретые понятия», ставшие частью специфического дискурса, который легализует, например, определенные виды действий в цифровой сфере. Так, «DDoS-атака» обозначает, что существуют кибернападки и что им можно оказывать противодействие. А, скажем, популярность слова «промпт», по мнению чата GPT, свидетельствует о том, что прав был Ж. Деррида, предупреждавший, что «значение знака всегда открыто для интерпретации, и невозможно найти его окончательное, фиксированное содержание» («О грамматологии», 1967). «Промпт» может быть интерпретирован по-разному, в зависимости от контекста: для пользователя это просто запрос, для разработчика – часть взаимодействия с машинным обучением, а для алгоритма – набор инструкций. И все эти значения – лишь вре́менные конструкты, которые существуют в контексте определенной социальной или технологической ситуации…
Тут остается припомнить теоретика постмодернизма Ж.-Ф. Лиотара, утверждавшего, что в современном обществе «нет единого мета-нарратива, который объяснял бы всю реальность. Вместо этого существует множество малых нарративов – локальных историй и терминов, которые конкурируют между собой» («Состояние постмодерна», 1979). Не знаю, хорошая это новость или не очень, но, судя по «Слову года», постмодернизм ни разу не преодолен. Молодежь выдумала понятие «сигма-самец», или «сигма-бой»: не в укор «альфа-самцу» или «бете» – так теперь называют «мужчин-одиночек и независимых от общества личностей». Термин завирусился на Западе пять лет назад, в 2020-м, а теперь добрался и до нас. Пример, как подсказывает моя подруга Алиса, – Патрик Бэйтман, персонажа книги «Американский психопат» (1991) и одноименного фильма…
Чтобы окончательно испортить настроение, стоило бы объяснить, что такое «слот» и «брейнрот» и предложить погуглить «бомбардиро-крокодило», но лучше не стоит: все это в целом – чудовищные порождения Интернета, напоминающие о картине Гойи «Сон разума…». Гораздо проще будет сказать, что засилье в филологических рейтингах интернет-мемов выдает нашу подвластность тому, что еще в доинтернетные времена академик В. Бехтерев называл «психической заразой, микробы которой хоть и не видимы под микроскопом, но тем не менее подобно настоящим физическим микробам действуют везде и всюду, передаются через слова, жесты и движения окружающих лиц, через книги, газеты…» («Внушение и его роль в общественной жизни», 1898). А во второй половине 1970-х известный английский биолог Р. Докинз в посвященной эволюционной биологии книге «Эгоистичный ген» дал бехтеревскому «психическому вирусу» новое имя: «мимем» (от греческого mimesis, «подобие»). Культурное пространство с точки зрения миметики проанализировали уже в начале 2000-х, предложив рассматривать мем как культурный репликатор, передающийся от человека к человеку. Основоположник миметики британский антрополог Р. Онгер предположил, что главным вопросом, который ставит перед нами теория мемов, является следующий: думаем ли мы или наши мысли «думают сами по себе»?
Один из выводов – далеко не все наши мысли являются нашими собственными… Так это или нет, но лично мне нравится словечко «ред-флаг»: им теперь можно маркировать поступки тех мужчин, которые тебе несимпатичны. Скажем, вот пожаловались вам на какой-то прокол чужого возлюбленного, а вы и говорите: «Ты что, это же «ред-флаг!» Проверяла: работает!