О романе А. Рубанова «Мороз по жести» (М.: АСТ; «Редакция Елены Шубиной», 2026)
Среди мифопрозаиков А. Рубанов – как и заселяющие две его последних книги сакральные, корневые истуканы – живет наособицу. Вошедший в литературу как новый реалист с «пацанским» уклоном, он покончил со своим героем – растерянным бруталом Сергеем Знаевым – в отмеченном «Ясной Поляной» «Патриоте» (2017). Сразу же возник вопрос: а что Рубанов будет делать дальше?
Вскоре увидела свет изустная побывальщина «Финист – ясный сокол» (2019), атрибутированная в аннотации как «фэнтези-роман».
Кинематографичный сказ о дочери кузнеца Марье, отправившейся в волшебное странствие вслед за возлюбленным-«птицечеловеком», поставил рецензентов в тупик. Они никак не могли определить место на полке: фэнтези, тем более славянское, считалось маркером массовой прозы, фамилия автора указывала на большую литературу, но больше всего волновало – что это? Фэнтези ли это вообще?
«Человек из красного дерева» (2021), главный герой которого, трехсотлетний плотник Антип, руководствуясь благими намерениями воспроизводства себе подобных и немного евгеникой, выпускает в мир разгневанное божество архаики, удивил не меньше. Но при этом позволил говорить о конструктивном принципе Рубанова-мифопрозаика – победе достоверного над недостоверным, где «недостоверным объявляется устоявшийся стереотипный взгляд на мир, а достоверным – динамика внутреннего изменения и роста, которая кому-то, возможно, покажется магией»[1].
«Мороз по жести» – того же свойства. При всей фантастичности фабулы (а в деле снова ожившие деревянные идолы, только на этот раз не языческие истуканы, а изгнанные во времена петровских реформ храмовые скульптуры святых) происходящее кажется более чем реалистичным. И даже, можно сказать, бытовым.
Московская художница Гера приезжает в Ростов Великий. На вокзале ее встречает милейший истукан, вечно тридцатилетний «хиппан» Иван Власатый. Мысленно примкнуть к неформалам 1970-х он решил в честь своего отначальника, юродивого Иоанна Милостивого, который пришел из Германии при Иоанне Грозном и чьи мощи теперь хранятся в одном из ростовских монастырей. Так, подспудно, сквозь контуры реальности у Рубанова проступает уворачивающаяся от интерпретаций мистика. Вроде бы мотив двойничества. Doppelgänger? Gespiegelte Person? Или тут тройственность?
«Он мог быть саксонцем, франком, но мог быть и греком, а я истукан, у нас нет этнической принадлежности», – простодушно сворачивает на национальный вопрос наш Вергилий.
В лучших традициях российской глубинки Геру все время угощают.
Угощают, разумеется, тоже истуканы. Нарядившийся «как настоящая деревенщина» в пиджак и сапоги Авраамий Ростовский и строгая Анна Кашинская, по случаю гостей – в цветном платке. Старики колоритны.
Вот, например, Анна ругает своего деда:
Ишь, сел тут, знай рюмочку наливает, барин хлебосольный! Да от тебя дегтем несет за версту, а туда же! «Не желаете ли рюмочку…»! Гляди, сам все испортишь, кривая костылина!
Или – объясняет Гере, почему держит кошку в неотапливаемом доме, сами-то «деревяшки» холода не чувствуют, а еще не едят и не спят:
– А чего кошка? У нее шкура. Шерсть. Она животина, бессловесная тварь. Она у меня на огороде летом кротов изводит, а зимой – мышей и полевок. Ну и всякая другая польза от нее бывает…
Но самое примечательное – то, что сама Гера, или Георгия Ворошилова, – сквозной рубановский персонаж, как и сошедший с дистанции Знаев, но только на более «долгом дыхании». Впервые она появляется в «Патриоте» как одна из многочисленных возлюбленных Знайки: «маленькая, полная очарования художница», она персонифицирует идеалистичный для «пацанского» героя род любови – не какой-то там страстной, эгоистичной, земной, а горней, почти библейской, «всепрощающей, но при этом жаждущей». Знаев, разумеется, «не умеет любить» и выбирает свободу и одиночество… Казалось бы, отвергнутая женщина должна бы раствориться в голубом тумане или отползти куда-нибудь тихо, смиренно стареть, но персонаж рубановского романа подчиняется законам авторского, нелинейного времени. В «Человеке из красного дерева» она молодеет – теперь ей 28 лет, она московская абстракционистка и дочь коллекционера Петра Ворошилова, того самого, что на месте умер от удара, увидев, как добрейший деревянный плотник Антип бьет молотком его витрины, чтобы освободить голову Параскевы Пятницы. В «Морозе…» Гера еще моложе – тут ей года 22–23, она востребованный художник (уже пять персональных выставок) и дорогой гость истуканов: община приглашает ее в Ростов, дабы погрузить в «потайной колодец» одеревенелого мироздания…
Очевидно, что Гера «работает» на острие конфликта, будь то утраченные современной цивилизацией традиционные ценности в «Патриоте» или стык языческого и христианского мира в «Морозе…»: именно через нее проходят токи мирского и сакрального, живого и неживого.
Перекочевавшие из «Человека…» языческие идолы и вовсе напоминают представителей криминала. Хтоническая Мара, она же Мокошь, она же Параскева-Пятница, колесит по историческим городкам на борзо ревущем внедорожнике, денег не считает, обращается к мужчинам, в зависимости от возраста, «старина» и «ворыханчик»; ее спутница девочка Дуняша, современный подросток, ведет блог, где объясняет, как ухаживать за волосами, и дает психологические советы рассорившимся школьницам. С ними всюду мотается Щепа – отщепенец деревянного народа, жиголо и прожигатель жизни. Опергруппа христианско-истуканской «мафии» все время настороже – еще бы, девушки ведь намереваются оживить Ширгинского идола. Глава фантастической Коза ностра – Никола Можайский, который днем «работает самим собой в храме», а по ночам, с корочками в кармане, гоняет, решая проблемы, на джипе с мигалками. И да, почти все сбиваются время от времени на уголовную лексику.
Динамичное сюжетное письмо с бодрым, как в кассовом кино, детальным экшном и чеховской говорильней – еще одна отличительная черта рубановской мифопрозы.
«Человек из Красного дерева» начинается как герметичный детектив, развивается как остросюжетный триллер и обрывается драмой с големическим мифом в развязке. Сиквел – или, если хотите, «второй том» с эзоповым заглавием (мороз по жести, на самом деле, – забытая техника литья), – представляет собой сплав социального реализма, философской притчи, гангстерского истерна, а по выражению рецензента «Коммерсанта» М. Трофименкова, и теологического хоррора[2].
Последним, кстати, уже не удивишь: точно также можно маркировать и последние космооперы С. Лукьяненко из цикла «Небесное воинство», превратившие Вселенную в поле битвы ангелов и демонов, причем кто ангел, а кто демон, приходится разбираться на протяжении всего текста…
В «Морозе…» поиском дихотомий можно было бы заняться на примере конфликта христианских и языческих истуканов, но дело это неблагодарное – переговоры напоминают бандитские разборки. Правда у каждого своя. Вроде бы суть противостояния формулирует сам автор: христианские истуканы живут невмой, чистой любовью, а языческие – нуждой, необходимостью. Но это, пожалуй, только запутывает. Мара-Параскева жжет христианские храмы, поскольку считает их своими: туда девки и бабы приходили, молились, чтобы миленочек не разлюбил, чтобы детки были здоровые, а вы, христианские истуканы, рыбы боитесь. Спрашивается, какой рыбы? В следующей главе автор подкидывает ответ – истукан Авраамий просыпается в реке, за ним гонится разъяренная крупная рыба… Метафору аврамистических религий предлагает и Иван Власатый – он признается: «Я не торгаш, я хиппан и вор».
«Все мы тут – из воды и из ила», – загадочно пробрасывает кто-то из истуканов. Огромное значение у Рубанова приобретает миф места, чей genius loci живет не в церквах и музеях, а в мерянской «укромине, яме глухаманной»; в озере Неро, мелком, в полтора метра, «но под ним ил бездонный»; в Вепревой Пустыни, утопающей под Рождество в голубых сугробах, где «избы торчат, как корки черного хлеба, брошенные в миску с молоком», а колокол на кремлевской звоннице бьет так, что «звук, идущий сразу со всех сторон, из-под земли, с неба», звучит внутри каждого прохожего – «и изнутри тебя тоже, и изнутри других, идущих по тротуарам, закутанных в шубы, как будто колокол – везде, висит на звоннице – и одновременно в каждом человеке…»
Мотив «третьего состояния» – между шебутными разборками и многодневным немствованием, между живыми и деревянными, между исхоженной туристической провинцией и Китежем, поднимающегося из воды, – усиливает метафора нелинейного времени, где нет «ни прошлого, ни будущего».
Будущее уже наступило. Просто не для нас. А так – оно уже есть. И прошлое тоже никуда не делось. Оно вот сейчас с нами. В физике обычно различают состояние покоя и состояние движения. А что, если есть третье состояние, между покоем и движением? Одновременно и покой, и движение. А вдруг время одновременно и движется, и не движется? Как болото. Для нас оно стоит, но на самом деле там тоже меняется вода, просто очень медленно[3], –
рассуждает Рубанов в интервью «Году литературы».
Кто же двигает время вперед? Люди. Люди и немного истуканы, каждый одновременно и правый и ошибающейся в своей святой правоте…
[1] Жучкова А. В. Новая архаика и современная мифопроза. Поиск большого нарратива // Вестник славянских культур. 2023. Т. 70. С. 222.
[2] Трофименков М. Истуканьи бега. Выходит новый роман Андрея Рубанова // Коммерсант. 2026. 25 августа.
[3] Рубанов Андрей. Будущее уже наступило. Просто не для нас. Беседовал М. Визель // Год литературы. 2026. 17 августа.