О современной ситуации на книжном рынке России
Сегодня, в середине 2020-х, мы живем в условиях не только объективного мира, но и цифрового пространства. Цифровизация дает, по сути, безграничные возможности, связанные с накоплением, организацией, обработкой, распространением информации. Это отражается как на литературном творчестве, так и на книгоиздании.
По данным Российской государственной библиотеки, за первое десятилетие XXI века в России в два раза выросло количество изданных на бумаге книг и брошюр. В 2000 году – 59543 позиций, а в 2010-м – 121738. К середине 2020-х количество выпускаемых книжных изданий хотя и несколько варьируется, но тяготеет к ста тысячам ежегодно.
Понятно, некоторое снижение произошло в связи с началом СВО.
Для сравнения: к примеру, в 1980-е годы советский читатель получал чуть менее 50000 книжных новинок в год. Для огромной страны выходили они соответствующими тиражами, не сопоставимыми с нынешними, порой мизерными. Добавим к современному потоку книжных новинок издания, которые никогда не выйдут на бумаге, но будут опубликованы в виде электронных или аудиокниг. И тогда вывод будет однозначен: в наши дни количество изданий, которые борются за внимание русскоязычного читателя, значительно возросло.
Самые разные книги выходят из печати. Классическая и свежая проза, поэзия, публицистика, детективы, хоррор, сказки, любовные романы… Есть среди них издания, которым прочат высокий спрос, поэтому издательства сами готовы их финансировать.
Согласно докладу «Книжный рынок России» Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям (Роспечать)[1], в 2010 году лидировали авторы детективов. Наиболее массово издавали Д. Донцову, следом шли Ю. Шилова, Т. Устинова, Т. Полякова, А. Маринина.
Но прошло еще десять с лишним лет – ситуация несколько изменилась. В 2024 году, по данным Российской книжной палаты, фаворитом для книгоиздателей стала автор любовных молодежных романов Анна Джейн, она же А. Потапкина из Красноярска: за год вышло 2,2 млн. экземпляров ее романов. С весомым отрывом – более чем в два и три раза – отставали от нее русские классики мирового значения Ф. Достоевский (940 тыс. и второе место) и М. Булгаков (717 тыс. и третье место в рейтинге)[2].
Лидерство Анны Джейн, которой уступила Донцова – автор и, условно говоря, концептолог жанра иронического детектива в России, – свидетельствует о смене культурного маркера для русскоязычного читателя. Как известно, ирония – одна из черт эстетики постмодерна. Но вот ершистый, провокативный постмодерн затих, изменились настроения в обществе, и уже голос «новой искренности» в полной мере зазвучал в русскоязычной литературе. Прогноз маркетологов: читатель готов платить за «новую искренность». Результат – новые герои на книгоиздательском олимпе.
Востребована у современных читателей и фантазийная линия в литературе – фантастика, мистика, фэнтези и подобное. Такие издания – например, книги С. Кинга, Д. Роулинг, А. Сапковского – из года в год присутствуют обычно в первой десятке самых тиражируемых в России книг.
Прогнозируемый спрос рождает новых лидеров. А интерес к остросюжетной, сентиментальной, фантастической литературе был у русскоязычных читателей и тридцать, и пятьдесят лет назад. Что, пожалуй, закономерно: динамичный сюжет, острая интрига, харизматичные герои – обязательные элементы увлекательного чтения…
Однако сегодня приметой времени стала не только увлекательность, но и избыток информации, как полезной, так и абсолютно ненужной. Сама цифровая жизнь ориентирует наш мозг на восприятие информации в усеченном, фрагментарном формате, который предполагает быструю смену действия, броскость образов, утрированность эмоций, снижение внимания к деталям.
Как это отразится на творчестве?
В литературном произведении акцент сместится на действие. Оригинальность уступит сюжетным схемам, штампам. Изменится и герой. Ему будет некогда думать, рефлексировать. Он станет в большей степени действователем, чем мыслителем, типом, детерминированным современными ему условиями.
Вопрос в том, что в таком случае останется в произведении, помимо занимательного сюжета? Может быть, и ничего – ни идеи, ни контекста, ни актуальности, ни глубины осмысления, ни оригинальности. Сформировались условия, которые стимулируют появление именно таких произведений: за них платят – и издательства, и читатели. Это своего рода фастфуд, рассчитанный на непритязательную массу читателей.
Авторитетный литературный критик М. Амусин так определил сущность и специфику массовой литературы:
Она видит свое назначение в обслуживании первичных культурно-психологических потребностей и запросов широкой публики, то есть в развлечении, отвлечении от забот, горестей, проблем и вообще рутины повседневности. В плане содержательном ее отличает ориентация на отшлифованные читательским спросом жанровые модели (детектив, приключенческий роман, триллер, фэнтези, любовный роман) с типичными для них ситуациями, коллизиями, сюжетными ходами. В эстетическом – нормативность, усредненность изобразительных ракурсов и языка, невыраженность личного авторского начала. Не случайно одним из опорных при анализе этого феномена стал термин «формульная литература»[3].
Массовой литературе принято противопоставлять так называемую «высокую». Понятно, что четких критериев для разграничения массовой и высокой литературы нет. Появляются и пограничные произведения. К тому же вполне состоявшиеся, серьезно заявившие о себе писатели порой выпускают и то, и другое, и нередко под разными именами; вспомним хотя бы об А. Иванове, выпустившем под псевдонимом А. Маврин дилогию из деревенского и городского хоррора – «Псоглавцы» (2011) и «Комьюнити» (2012).
И все же следует хотя бы в общих чертах обозначить, чтó подразумевается под «высокой» литературой. Так, Амусин приходит к выводу, что высокая (на этот раз – без кавычек) литература рождает особый и даже уникальный в своем роде мир:
…при всей ее сочиненности она сохраняет гипнотическую убедительность даже в самых фантастических своих фрагментах. Однако публика отнюдь не спешит принимать эти весомые дары. Прямое арифметическое подтверждение тому – цифры тиражей <…> Ни в одном случае тиражи эти не превышали 5000 экземпляров[4].
В высокой литературе, в противовес массовой, автор не стремится угодить читательской аудитории и подстроиться под издательство. Ее восприятие и понимание требует от читателя концентрации внимания, мыслительных усилий, достаточно широкого кругозора. Логично, что далеко не каждый способен увлечься подобной книгой; и тем не менее хорошо бы, чтобы и «сложная» литература хотя бы попадала в зону внимания широкого круга читателей.
Вот какой казус сложился сейчас в книжном мире. Есть множество читателей, которые заинтересованы в увлекательном современном чтении. И есть серьезно заявившие о себе авторы, способные строить целые миры – сложные, многогранные и, условно говоря, не каждому уму постижимые. Между ними – дистанция. Одни погружены в свои миры, а вторые не готовы их воспринять. Или – если говорить только об авторах – еще жестче: одни не могут создать убедительное, качественное произведение для массового читателя, а другие, увлеченные собственными мирами, не считают нужным этого делать…
«То, что у нас мало хорошей беллетристики, семейного романа – факт»[5], – в одном из недавних интервью с сожалением констатирует издатель Е. Шубина. Но спрос на подобную беллетристику у массового читателя, судя по тиражам, весьма высокий. Понятно, что издательства, выстраивая бизнес, лишь выбирают из потока рукописей те, которые в большей степени, по их прогнозам, соответствуют потребностям читателей. А цифровой мир создает им практически безграничные условия для популяризации – «раскрутки» – чего угодно.
Для читателей эта ситуация может обернуться обманутыми ожиданиями, дезориентацией в культурном процессе. Возможно, в таком случае следовало бы прислушаться к мнениям литературных критиков? Но качественная, честная, обстоятельная критика в наши дни – большая редкость; все чаще приходится говорить о феномене рекламной, «раскруточной» квазикритики, а также о том, что временами написанная рецензия оказывается гораздо поэтичнее и убедительнее, чем рецензируемые произведения.
Получается, реальность – мир «твердый», объективный – как будто отходит на второй план.
Симуляции начинают управлять сознанием читателя.
При этом несомненно, что книга, рассчитанная на массовое потребление, может принадлежать одновременно и к литературе высокой. Достоевский и Диккенс, Пушкин и Гоголь, Бальзак и Манн… История литературы доказывает: иронические, сентиментальные и фантастические произведения, адресованные изначально широкому кругу читателей, тоже могут состояться как знаковое литературное событие. По крайней мере, им вполне присущ такой потенциал.
Но много ли мы знаем подобных примеров сегодня?
Возможности Цифры в умелых руках хорошо работают на прибыль. Однако попутно они прямо или косвенно направляют развитие литературного процесса. Редкие, отражающие дух эпохи, мастерски написанные произведения рискуют затеряться и не получить должного признания, объективной оценки. Представьте, к примеру, что сто лет спустя наши потомки будут получать представление о нас, нашей эпохе исключительно по легковесным, но хорошо продаваемым сейчас книжным новинкам…
По-моему, такая перспектива уже наметилась.
[1] Книжный рынок России. Состояние, тенденции и перспективы развития. 2010 год: Отраслевой аналитический доклад / Под общ. ред. В. Григорьева. М.: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, 2011. С. 25.
[2] 20 наиболее издаваемых авторов художественной и детской литературы в 2024 году // ГодЛитературы.РФ. 2025. 13 февраля.
[3] Амусин М. Ф. …Чем сердце успокоится. Заметки о серьезной и массовой литературе в России на рубеже веков // Вопросы литературы. 2009. № 3. С. 25.
[4] Там же. С. 31.
[5] Антонова Любовь. Издатель Елена Шубина: в России мало хорошей беллетристики, семейного романа – а потребность такая есть // Клопс. 2020. 16 апреля.