О стихах Артема Ушканова
Артем Ушканов, безусловно, – ветеран «Лицея». Четырежды финалист, дважды получал специальные призы жюри, но ни разу – место в заветной тройке. Почему так сложились звезды (или взгляды?) – не нам гадать. Лучше почитаем сами тексты. А потом проследим пресловутый «творческий путь» автора, благо сайт «Лицея» дает для этого прекрасную возможность.
Первое, что бросается в глаза: свободный, рваный ритм, свободная, рваная рифмовка. Тексты Ушканова часто строятся на игре, им тесно в классических двух- или четырехстишиях, ибо игра требует простора. Для игры порой достаточно всего двух звуков – у и а:
— У.! У.! У.!
— а…?
— проснись… у твоего лица утро… а скоро начнется траур по нам
Приставки и постфиксы – тоже отличный материал, тем более если они звучат почти одинаково:
слепились до слепоты: слюбились-стерпелись-стерлись
Здесь фонетика не затмевает собой смысл, а оттеняет его и подчеркивает:
и теперь о тебе хоть убей не выйдет сказать: "бывшая" только "любившая" только: у-бывшая в неизвестность
Так вот, о смысле. В первых двух стихотворениях Ушканов рассказывает нам историю конца любви.
Мы все ее читали, и не раз. Когда между партнерами появилась близость, когда создан свой (пусть не такой уж уютный) мирок. Когда возникает жуткое ощущение хрупкости и недолговечности этого мирка. Когда вдруг теряется что-то важное, лежавшее в основе любовного чувства, так что кажется, будто любовь – лишь средство сбежать от реальности. Краткий период отдыха между двумя эпохами холода, наступающего в одиночестве. А расставаться до того больно, что хочется забыть эту любовь и вычеркнуть из памяти, но близость так важна, что делать этого ты не будешь…
Детали из внешнего мира в текст Ушканова почти не проникают. Одни обнаженные ощущения, возможность прожить их вместе с лирическим героем. Его возлюбленная убывает в неизвестность, а читатель все время находится внутри их замершего общего мира. Как она выглядела? Что они вместе делали? О чем говорили? Когда речь заходит о чувствах, это, в конце концов, не так важно.
Образы, вокруг которых строится текст, не новы: цветок, лед, зеркало, книга, рана, электричество… Но зачем изобретать новое, если хорошо известное – уместно? Вопрос, как с ним обращаться. И сами по себе сочетания образов – пара хрустальных цветов, рвущих лепестки друг у друга под ледяной скорлупой, – или уподобление близости влюбленных слиянию страниц «до неразличимости текста», благодаря чему лирический герой учится писать «строчками тоньше кожи твоей прозрачной», – как минимум, свежи и интересны.
И все это начинает играть новыми красками, когда причина конца любви – смерть. Об этом – второе стихотворение:
словно нарушая спячку спички,
раз в неделю вспыхивала ты
в отделении больничном
мы играли в шахматы
практикантки с Меда по больнице мельтешили –
только-только сдавшие ЕГЭ
школьницы, лишь ты играла в миттельшпиле
от "согреть" к "сгореть" ход буквой "г"
тонкая, как спичка, шахматистка,
чьих кудрей сопоставим накал
с жаром солнечного диска,
что за голос тебе нашептал...
Жизнь похожа на шахматную партию, и смерть в ней – очередной ход. «От согреть к сгореть ход буквой г», как ходит конь. И не удивительно ли, что и среди шахматных фигур, и у Харона есть ладья? И что вообще это такое – бытие, существование? Не является ли оно этим самым горением? Потому и у Ушканова умирающая настойчиво сравнивается с горящей спичкой, ее волосы – с жаром солнца:
"всё вокруг себя воспламени там
уподобься съеденной ладье
сделай запрещенный Парменидом
ход из бытия в небытие
ветхую больничную каталку
двигая, пойми момент простой:
чтó роднит "каталку" с "катафалком",
тý ладью – с хароновской ладьей
в эндшипиле – когда повалят пешки-
пациенты, словно на парад
обреченных, покидая в спешке
клетки черно-белые палат,
образуя очередь похлеще
той, что по утрам тянулась на УЗИ –
в пепел обращающее вещи,
бытие единое узри"?
Ради того, чтобы прочувствовать все эти оттенки чувства, как раз и стоит прочесть ушкановские «Три стихотворения». Чтобы ощутить, как ускользает, истончается реальность в предчувствии конца. Чтобы увидеть, как это ощущение обретает форму в осязаемых образах цветов и шахмат. Увидеть – и, значит, принять.
Принять очень тяжело. Хочется спрятаться под свой хитиновый покров, остаться нереализованным потенциалом… Но ведь и прятаться – невозможно! Потенциал, раз уж он заложен, должен раскрыться. Об этом – последнее стихотворение цикла, «Коинобори». И в нем-то наиболее явно выражено чувство глубокой причастности этому миру, преемственности опыта и пути: как раз оно и помогает раскрыть потенциал и не прятаться. Преемственность – в самой отсылке к японскому фольклору. Преемственность – в тексте японской детской песни: там карп-папа и карпы-дети «весело плывут по небу». Особенно ярко это чувство удалось передать в отсылках к Ходасевичу и Окуджаве (потому и подчеркиваю: преемственность):
приходит весна под развеселые маршики но громче мотив: "до свидания, мальчики…". мальчики, плывите путем зерна
Путь зерна, кстати, – сквозной образ. Зерно, чтобы прорасти, должно разорвать свою оболочку. Чтобы вырасти, карпы-детеныши должны уплыть от карпа-папы. Чтобы нести в мир свой собственный яркий свет, звезда должна выпасть из созвездия. Так через умирание (ведь когда прорастает зерно и падает звезда – они умирают) рождается что-то новое. И иначе оно родиться не может – застрянет в потенциале, замкнется, как «вещь-в-себе».
Кстати, еще немного о преемственности. Место действия второго стихотворения цикла – больница, как и место действия прошлогодней поэмы Ушканова, отправленной на предыдущий «Лицей».
Как и поэма, новый цикл предлагает нам соединение классической литературы и философии с современными ритмами и образами. Тот же надрыв, та же динамика. Та же игра с числами (нумерация глав в поэме – не по порядку, нумерация частей первого стихотворения в цикле начинается с 0 вместо привычной единицы).
Но «Больничная поэма» – это попытка охватить взглядом и осмыслить всю жизнь. А «Три стихотворения» – тексты куда более точечные, ситуативные, я бы даже сказал – при всей их драматичности – камерные. Однако эта камерность нисколько не мешает проявляться глубине.
Даже наоборот. Если сравнивать последний цикл Ушканова с более ранними подборками (2023-го и 2024 годов), слог стал более жестким, более выверенным, более уверенным. Слова – более точными. И это, несомненно, победа. Пусть и не отмеченная дипломом, но – победа.