О романе Р. Сенчина «Поминки» (М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026)
Есть такой медицинский прибор – по имени своего изобретателя Н. Холтера он называется холтер-монитором. Это портативное устройство, которое человек носит на себе, обычно в течение целых суток, и которое все это время, непрерывно снимая электрокардиограмму, записывает работу сердца пациента – то есть фиксирует каждое движение сердца, образно говоря. Причем вся процедура происходит в самых обыкновенных, будничных условиях: когда человек работает, ест, гуляет, идет в магазин, ловит рыбу, смотрит телевизор, спит…
Вглядимся: такую же самую запись каждого «движения сердца» – как будто закрепив на себе мысленный холтер-монитор – ведет в своем дневнике одного дня и герой «Поминок».
О чем сенчинские «Поминки», рассказать в общих чертах несложно. Герой книги, писатель Роман Сенчин, приезжает в родительский дом в сибирской деревне Восточное летом 2022-го. Отец умер в ноябре прошлого года, мама – в феврале этого, с тех пор дом пустует, и теперь необходимо привести в порядок огород, собрать урожай виктории на участке, подновить готовящийся рухнуть забор. За такими вот заурядными хозяйственными хлопотами (в которых рассказчик, впрочем, не слишком усерден) он вспоминает родителей, их молодость и старость, младшую сестру Катю, свое детство и юность в тувинском Кызыле, переезд семьи сюда, в окрестности Минусинска, в Восточное. Сюжет воспоминаний затяжно разворачивается и наружу: к истории семьи, к истории сибирского края, – и внутрь, в глубины собственной уже взрослой биографии: городов и жен, встреч и расставаний, обретений и утрат, книг, написанных и прочитанных.
Однако куда большее сопротивление материала мы начинаем испытывать, когда задумаемся, что это, собственно, мы читаем, когда попытаемся определить жанр книги: автофикшн? или «книга-очерк», как называет ее издатель в аннотации? или, допустим, «роман-исповедь», предельно откровенный в череде горьких и светлых своих воспоминаний? а может, «беллетризованная автобиография»? Из этих определений каждое навскидку выглядит подходящим, и вместе с тем каждому из них как будто бы чего-то не хватает: то ли глубины, то ли полноты.
Подсказку здесь, кажется, может дать композиционный механизм «Поминок». Их каркас – доскональная последовательность хозяйственных и бытовых дел одного июньского дня Романа Сенчина в Восточном: пустой родительский дом, прополка огорода, сбор виктории, починка забора, рыбалка, магазин, ужин. Однако все эти дела не просто фон для воспоминаний об утраченном времени – именно ими (каждым из них), одной, другой, третьей деталью раз за разом запускается диапроектор памяти. Забор вызывает воспоминания о переезде и бесконечном ремонте; виктория – о родителях, 1990-х и литературе («к виктории и в текстах, и в жизни приходится возвращаться»); рыбалка – о друзьях, с которыми вместе росли на берегах Енисея, и о собственных прошлых рыбачьих историях; пустая собачья будка – о дворняжке Чичи и о смерти; посуда – о матери; старая рюмка – о советской семье и о детстве…
Подобное смешение незначительного и важного, приземленного и возвышенного, лично-бытового и исторического в большей степени характерно, пожалуй, для дневниковых записей. Именно для дневника, фиксирующего с равным вниманием происходящее как в мире внешнем, так и во внутреннем мире автора, нет иерархии «важного» и «случайного», нужного и ненужного. Любая частица жизни, великая или самая малая, имеет значение. Всякая нить, яркая или блеклая, вплетена в единое полотно.
«Поминки» – дневник одного дня, попытка ухватить и сохранить каждый его миг. «У Александра Грина, – пишет Сенчин, – вычитал такую мысль»:
если описать один день человека во всей полноте, со всеми делами, мыслями, воспоминаниями, то получится огромная книга. (Грин выразился изящнее, но нечто по смыслу такое.) А кто-то из первых христианских философов сказал, что легче сосчитать волосы на человеке, чем его чувства и движения сердца. Вот это – «движения сердца» – очень точно. Иногда мне кажется, что с каждым ударом сердца мы немного меняемся.
Родителей больше нет, но стоит на участке их дом, пустой и неожиданно чистый:
Если в доме нет людей, никто не готовит и не ест, не курит, не трясет одеждой; если окна и двери плотно закрыты, если нет насекомых, мышей, то пыли и неоткуда взяться.
Вдовая, опустелая жизнь дома поддерживается, кажется герою, одним только тиканьем – механическим «пульсом» будильника:
Так же тикал будильник многие дни и ночи, когда здесь никого не было. Тикал, тикал, тикал в полном одиночестве. Еще в феврале я хотел вынуть батарейку, но не стал – без этого тик, тик, тик, тик, кажется, умрет и сам дом. Оставил. Решил: батарейка сядет, и будильник остановится сам.
Родителей больше нет, но все так же буйно и хаотично растет на их участке сорная трава, с которой приходится целый день (и, чувствуется, не последний день) истово бороться, чтобы дать виктории больше света и витаминов земли. Хотя…
Хотя ведь нет, кажется, ни одной по-настоящему сорной травы, каждая чем-нибудь полезна. Одна от головной боли, из другой салат полезный, третья давление понижает, четвертая снимает изжогу… Впрочем, об этом я уже писал. И не раз. Но как только начинаю бороться с сорняками, злясь на них, вспоминаю. Что полезны. Они ведь не виноваты, что человек выбрал и окультурил другие травы.
Родителей больше нет, мир изменился, но зачем-то не исчез – время продолжается и 29 июня 2022 года. Время продолжится дальше. Именно человеческое присутствие заполняет пустоту внутри – в доме – и упорядочивает хаос снаружи – в неукротимом природном разнотравье.
Не случайно бо́льшая часть воспоминаний о родителях, о сестре, о собственной жизни являются герою книги во время той или иной работы по хозяйству. Память в «Поминках» дана не как окончательная, раз и навеки завершенная картина прошедшего, которое мы всегда можем внимательно оглядеть, окинуть единственным взглядом. Нет, память – это продолжающийся труд воспоминания (мамы, отца, сестры, того времени, которое ушло вместе с ними): с неизбежными повторами, смещениями взгляда, ошибками, перебоями «пульса». Память, вообще говоря, необходимо (как и землю, как дом) снова и снова возделывать и восполнять. И здесь я позволю себе воспользоваться примечанием Сенчина («впрочем, об этом я уже писал», «сколько раз писал» – не единожды оговаривается он) и также повторить неоднократно мной самим написанное и высказанное: «Писатель всегда собирает мир».
Собирание это заключается не только в автоматическом накоплении обстоятельств, определений и впечатлений. Подобным стяжательством оно не исчерпывается; сводить его только к этому было бы упрощением и уплощением его сути. М. Мамардашвили отмечал, что «хаос и бескультурье не сзади, не впереди, не сбоку, а окружают каждую историческую точку»[1]; для противостояния им (а также инерции культуры и/или ежедневности) необходимо постоянное, вновь и вновь воспроизводящее человека усилие мысли.
И дневник вообще, и книга Сенчина – это, я полагаю, главное – представляют собою непрерывное скрепление фрагментов, клочков, частиц времени, творческое смешение красок жизни, противостоящую инерции и хаосу безмолвия работу со своей памятью и впечатлениями, усилие письма.
Именно этот второй смысл – куда важнее: собирание как соединение и сбережение. Так подлинно утверждается реальность. Так слово стягивает, удерживает мир утраченного нами (или утрачиваемого сейчас) времени – от рассеивания, распада, исчезновения. Дарует ему действительность, в конце концов.
[1] Мамардашвили М. Мысль в культуре // Философский науки. 1989. № 11. С. 78.