А. Вознесенский говорил, что статьи о поэзии пишутся из глубинного, безотчетного желания – цитировать, приводить кусками и целиком любимые стихи.
Речь, разумеется, прежде всего о тех случаях, когда про поэта пишет поэт. Иначе с критиками. Для последних написание статей, различных отзывов и рецензий является как минимум рабочей текучкой, как максимум – вдохновенным трудом, но всегда это сопряжено не с одним только движением души (цитировать), но с определенным профессиональным, рабочим моментом.
Не будем сейчас говорить о критиках, которые, по слову другого поэта, «под завесой густой дымагогии в глобус землю втиснуть хотят». Вспомним лучше, что вчера еще с нами были Л. Аннинский, В. Огнев, Э. Сокольский – работа этих критиков, очень разных как по стилю, так и по масштабу сделанного, учит не просто бережности к поэтическому слову, но тому, чему, строго говоря, «научить» нельзя – страстной, истинной любви к поэзии. А ведь, как заметил еще А. Пушкин, «Где нет любви к искусству, там нет и критики». Эту пушкинскую мысль спустя век как бы подхватывает и развивает И. Сельвинский, в одном из писем которого находим такие слова: «В искусстве сильна не логика, а чувство, литературоведение же и критика – искусства не в меньшей степени, чем поэзия, музыка, живопись, только средства у них другие».
Критическая статья поэта о собрате является не рабочей необходимостью, но именно тем, о чем говорил Вознесенский, – необходимостью поэтической. Иными словами, желанием поделиться любовью. Разумеется, здесь, как и всюду, есть пограничные случаи и просто исключения: вспомним хотя бы статью Н. Коржавина «Генезис «стиля опережающей гениальности», или Миф о великом Бродском», – где, наряду с критикой Бродского, велась открытая полемика и борьба с культом последнего, достигшим к тому времени масштабов почти карикатурных. Можно вспомнить тут и некогда наделавшее шуму критическое выступление А. Передреева о Б. Пастернаке – автор мотивировал его написание тем, что «Пастернака тоже, как когда-то Маяковского, начали насильственно вводить, словно картофель при Екатерине», и статья его, таким образом, была прежде всего реакцией на абсолютизирование творческого облика Пастернака, то есть на всё тот же культ[1].
Уже из одних этих примеров видно, что если поэт берется писать о другом поэте без любви к нему, то здесь должны быть задействованы особые, весьма значительные обстоятельства вкупе с априорной значительностью и самого объекта критики.
В свете всего вышесказанного должно быть понятно, с каким неприятным чувством я прочел года два назад рецензию человека по имени К. Моргунов на книгу поэта Г. Князева «Живые буквы» (2023). Дело не в том, что Моргунов имеет (имел?) поэтические и критические притязания, и не в том также, что речь шла об отзыве автора считаных публикаций в периодике на далеко не первую книгу уже сложившегося поэта. Дело в том, что в отзыве этом были сплошная нелюбовь и непонимание, критика ради критики вкупе со снисходительными похлопываниями по плечу, только усугублявшими общую «отрицательную» картину. По прочтении такого критического опуса возникал вопрос: зачем критик (поэт?) брался писать о том, чего не любит и что заведомо отвергает? Неужели только потому, что один или два автора до него давали положительные оценки столь неудачной с его точки зрения книге?..
Я не вспомнил бы о том случае[2], если бы новый «критический случай», скроенный почти по тем же лекалам, не попался мне на глаза совсем недавно. Речь о провокативно озаглавленном отзыве («Рубцов для бедных») М. Вистгофа о книге стихов В. Заборцевой[3]. Разница здесь в том, что соотношение сил хоть и опять не равно, однако здесь уже один молодой автор пишет о другом молодом, чуть старше его, авторе – который при этом «обильно публикуется во всех основных «толстых» и электронных журналах», «регулярно мелькает в коротких списках известных премий» и стихи которого «получали в основном положительные отзывы критиков». Обо всем этом нам сообщает сам рецензент, добавляя по простоте душевной: «На что я всегда реагировал недоумением и несогласием». И вот, продолжает Вистгоф, выход новой книги Заборцевой – «хороший повод поговорить о ее поэтике».
Но под «разговором о поэтике» уважаемый рецензент понимает, судя по всему, всё, кроме собственно разговора о поэтике, о стихе, о звуке. Ибо цитируя, например, строки:
Апостол Павел, Ксения Блаженная, Напротив – Серафим Саровский. Живут в сторонке – тихо и неброско... –
надо не искать (злорадно не находя их!) «конфликт, богоискательство, богоборчество», в всего лишь указать на любительскую рифму. И всё встанет на свои места. И такие же любительские отзывы комплиментарных рецензентов (несомненное первенство здесь нужно отдать А. Аликевич), которых справедливо критикует Вистгоф, и уровень нынешних премий (назван «Лицей»), и многое другое.
Я не пишу рецензию на книгу Заборцевой и не выступаю здесь защитником ее стихов — для этого мне, поэту-критику, многого не хватает в них. Прежде всего хорошей работы со словом, с рифмой, с ритмическими конструкциями – вообще со всем, что входит в слово «поэтика», смысл которого, судя по всему, также вызывает «недоумение и несогласие» Вистгофа. Одновременно со всем этим интонации Заборцевой представляются мне живыми и теплыми, творческий[4] и человеческий ее облик импонирует мне куда больше, чем облик всех ее критиков вместе взятых. И потому хочется отмести и комплиментарную, и критическую любительщину вокруг того, что пишет Заборцева, и уж как минимум оградить ее имя от хамских пассажей типа «плоская сентиментальщина», «красивенько и слезливенько» etc.
Перед нами вновь не критика, а некие не слишком грамотные[5] зоильские потуги, приправленные плохо скрытым мелким чувством: не нравятся Вистгофу успехи Заборцевой, ох как не нравятся. Или всё же не они – а тот нестройный и нелепый шумок вокруг них, действительных и мнимых, который поднимают «благонамеренные» критики вроде Аликевич? Если последнее – то да, в этом и впрямь есть нечто раздражающе-любительское, глубоко несерьезное (что видно и по цитатам, которые приводит Вистгоф); все это, как правило, есть явления критики-тусовки, сплошь и рядом подменяющей у нас критику-искусство. Заметка Вистгофа является скорее раздраженной реакцией на них, чем рецензией на книгу (не говоря уж про «разговор о поэтике»!), и лишь в этом смысле имеет право на существование. Но здесь нужно подчеркнуть следующее.
Нет ничего более неплодотворного и неразумного, чем находящегося еще в поиске и в динамике развития автора (в данном случае Заборцеву) делать ответственным за то, что пишут о нем те или иные рецензенты, берясь за статью исключительно из чувства недоумения и несогласия. Когда отзыв превращается в некую попытку доказательства того, что поэт N ничего из себя не представляет. Если поэт N ничего из себя не представляет, то что есть поэт X, находящий время писать о нем? Этим он, поэт Х, невольно присоединяется к хору хвалителей. Да-да, именно присоединяется, поскольку против воли укрупняет своим отзывом то явление, которое его раздражает…
Ибо отрицательный отзыв на поверку выходит столь же тороплив и однобок, сколь и положительные. Ибо нет во всем этом ни критики, ни поэтики, ни любви, ни искусства. И все это просто работает на «шумок» – и под шумок у Заборцевой проскальзывают всё более разболтанные рифмы, не делающие ей чести: «картошку – ладошке», «тщательней – внимательно», «тоже – больше», «лето – ответном», «небывалая – сбежали бы» и т.д. Что бы ни говорили рецензенты с той и с другой стороны, подобные околозвучия говорят сами за себя куда громче и красноречивее любых фраз.
Работа с рифмой относится одновременно и к азам искусства поэзии, и к высочайшим проявлениям мастерства в нем. Если поэт, пишущий преимущественно рифмованные стихи, еще не овладел инструментом рифмования, то чего стоят безвкусные разглаголствования о том, что стихи его «встраиваются в культурно-исторический процесс возвращения мировых культур к своим национальным истокам» (А. Комаров), что относятся они к ветви в поэзии, «претендующей на некое мессианство, русскую идею, особый путь» (А. Аликевич), что, наконец, «это большая редкость сегодня – писать в традиции, не прячась за форму (курсив мой. – К.Ш.) и изысканность слога. И – от первого лица. Сегодня такое могут позволить себе разве что мэтры вроде Кушнера, Волгина, Ряшенцева…» (П. Пономарев).
И вот появляется раздраженный всей этой откровенной болтовней Вистгоф и срывается на фальцет: «Рубцов для бедных!»
Понятно, что сама Заборцева и ее стихи здесь уже играют весьма относительную роль – тусовочная критика тянет одеяло то на одну сторону, то на другую. Умиляет искренность и непосредственность пишущих. Если Вистгоф откровенно признается, что его раздражают хвалебные отзывы на стихи поэтессы, то друг Заборцевой Пономарев заканчивает свою рецензию благостным цитированием А. Дементьева и воспоминанием о том, что «мы и с Варей-то познакомились в Твери – благодаря Андрею Дмитриевичу…»[6]
Вы скажете, в этих статьях есть любовь, дружба, а следовательно – их можно отнести к искусству критики? Вспоминается рецензия из другой эпохи — а именно: текст А. Белого, пишущего о Г. Санникове как о создателе эпоса нового времени. Историческая перспектива тут же подсказывает: в случае такого рецензионного курьеза мы вправе усомниться в том, что перед нами свидетельство зрячей любви художника, каковая подменяется скорее уже чем-то «человеческим, слишком человеческим». Большой поэт, Белый, не увидевший откровенной слабости, если не провальности санниковского стихотворного романа «В гостях у египтян» и одновременно с этим умудрившийся не заметить[7]никаких реальных крупных достижений эпической поэзии того времени (Сельвинский, Багрицкий, Асеев, Пастернак, Тихонов), сам того не желая оказался рупором самой что ни на есть тусовочной критики. Белый и Санников попросту дружили, переписывались, и этого оказалось достаточно, чтобы возвысить последнего до небес, объявив его произведение «началом нового этапа в развитии нашей пролетарской поэзии, которое отныне делимо на два периода: до написания «В гостях у египтян» и после» (sic!).
Вы слышите знакомую интонацию пафоса на постном масле? Тусовочная критика, этот особый жанр литпроцесса, была всегда. Как правило, однако, упражнялись в этом жанре сплошь мелкие авторы, едва удержавшиеся где-то на полях страниц истории литературы. Белый – величественное и потому вдвойне поучительное исключение из этого правила. Пиши о Санникове какой-нибудь рядовой неорапповский критик или комсомольский поэт, мы едва ли вспомнили бы об этом сейчас. Немного бы весил при этом и гипотетический ответ другого критика, который бы взялся доказать граду и миру, что «В гостях у египтян» – не великая вещь, а Санников – поэт незначительный. Но в историю литературы этот «критический случай с Андреем Белым» вошел за счет не одного только имени Белого, но и благодаря одноименной статье, подписанной двумя не нуждающимися в представлении именами: Э. Багрицкого и М. Светлова. Поэты в ней, среди прочего, писали, что «именно в интересах Санникова надо было Андрею Белому указать ему на чрезмерную несамостоятельность его поэмы <…> Больше того, такой мастер стиха и стиля, как Белый, обязан был указать Санникову на целый ряд срывов, промахов и просто грамматических ошибок». Не удержусь еще от одной цитаты: «Нельзя рифмовать «женщина» – «переоденется», «бумажными» – «Джураевой», «труд» – «путь», как нельзя женить утюг на канарейке».
И это – единственно возможный разговор о поэтике в том случае, когда сама эта поэтика предстаёт в столь необработанном, эклектичном и рыхлом виде.
Багрицкий и Светлов еще могли апеллировать к Белому как к мастеру стиха и стиля. Мне же остается лишь (минуя благонамеренных и недоуменных критиков) пожелать Заборцевой зоркости в работе со стихом, а литературному процессу нашему – побольше критики-искусства взамен набившей оскомину тусовочной критики.
[1] Добавим, что передреевское выступление вызвало также достойную, не с «культ»-позиций, отповедь со стороны Е. Сидорова (чьи статьи о поэзии – еще одно живое и горячее свидетельство любви к ней).
[2] Думаю, что К. Моргунов – ныне успешный свадебный ведущий – и сам едва ли помнит о том своём «критическом» выступлении.
[3] См.: Дегуста. № 24. 2025.
[4] Надо помнить к тому же, что Заборцева – прозаик, в этом качестве, судя по всему, сделавший уже куда больше, чем в качестве автора стихов.
[5] «Независимый литературно-критический журнал» «Дегуста», в котором опубликован вистгофский материал, проявил явную независимость и в вопросе корректуры, видимо, положившись в этом на автора.
[6] Надо сказать, имя Дементьева (а не всуе упомянутых тут Кушнера, Ряшенцева, Волгина, не говоря уж о Рубцове) не без иронии задает истинный масштаб разговору. Остается только пожалеть, что под дементьевской сенью не оказалось в нужное время и Вистгофа…
[7] Подобное «незамечание» входит в правила игры. Спустя век уже и Пономарев, судя по приведенному выше пассажу, «не замечает» других авторов, пишущих в традиции и «от первого лица». Ну да, все верно, «сегодня такое могут позволить себе» только Заборцева и Кушнер, а больше никто.