О романе А. Ливенцова «День поперек недели» (М.: Альпина нон-фикшн, 2026)
…Текст неудобный, о чем автор предупреждает нестабильным предлогом «поперек». Если вслушаться, вчитаться, начертить схему текста, получится, что не только предлог, но и наречие тут работает в равной степени активно. Это самое поперек тяготеет к вопреки. И сразу зарождается спор, несогласие, дисгармония. Собирая личные сюжеты, автор как будто сравнивает их с чем-то правильным. И получается поперек.
Отсюда, из этой камерной драмы приятия-неприятия личной истории, возникает и композиционное неудобство. Современный читатель нелинейное, спонтанное изложение, в принципе, воспринимает «нормальнее», чем линейно-последовательное. Намерение текста быть неудобным читающий сходу улавливает: иногда как провокацию, иногда как проявление специфического авторского доверия. Провокация – чтобы артистично позлить и зацепить, доверие – чтобы поблагодарить заранее за готовность полюбить текст.
Еще в минувшем веке и композиторы, и писатели оценили возможности алеаторики. Вдруг, вперемешку, как будто случайно, из колоды взята карта (игральная ли, метафорическая ли), спонтанно, в моменте… При внешней необязательности эти приемы, умело и ради той самой идеи выбранные, вовлекают в атмосферу текста. Все «частности», «отдельности» – вольно чередующиеся микросюжеты, стоп-кадры, мелькающие виды в троллейбусном окне, бытовые и рефлексирующие реплики – в современной прозе чаще относятся к одной жанровой сфере, разработаны в одном концепте. Так и в «Дне поперек недели»: все эпизоды родственны. И в помощь их человеческой (хотя и запутанной до паутинности) связи – домовой из прошлого, в котором остались дедушка и бабушка, и ангелы-пони, придуманные в настоящем уже взрослым героем наперекор серым будням.
Нечасто в современных больших, эпических книгах – романах в романах – каждый компонент представляет разные метатерритории. Ливенцов, создавая свою спонтанно-поперечную историю, обходится без «мета-«, без сложной спаянности двойной драматургии. Он видит свой текст в домашних, негромких, знакомо-уличных проекциях. Его алеаторика – в частой смене коротких длительностей.
Спонтанность (вернее, ее модель) образует сильное магнитное поле при активности противоположного принципа: если с первой страницы ощущается интенция автора собрать раскиданные по годам и адресам картинки по особому, для него важному порядку – не хронологическому, географическому или родственно-мемуарному. Выстроить «отдельности» в целостность претворяемого в текст мира – непросто…
Воспоминания автора не цепляются друг за друга. Они расходятся от центра (триггера, просто стоп-кадра или предмета-фетиша), как круги по воде. Ассоциативная цепь была бы понятнее (к примеру, а-а1-а2-b-b1-b2 и так далее). Эффекты волны или резонанса сложнее цепкой ассоциативности. Но композиционно-драматургические, коммуникативные сложности, которые нужны автору, не останавливают, а продвигают текст. Видимо, от отца-ученого сыну генетически передалось, художественно трансформировавшись, понимание импеданса. Осознанное сопротивление вольности воспоминаний и резвости событий оказывает тайное желание автора создать настоящий роман – на большом, свободном дыхании, как говорил его наставник.
Но как прийти к центробежности романа, а не к суммированию рассказов?
Писатель, начав книгу, или ту самую неделю, «сегодня», с кофе для матери, уносится куда-то в даль, именуемую условно «десять лет спустя». Школьное детство Александра (я-героя, который вдруг на самом интересном месте окажется Никитой) растворится в учебных буднях его детей. Мальчишеские проделки врежутся в молодые смерти, разговоры с папой болезненно быстро станут монологом на его могиле, где и вороны, и жуки.
В книге Ливенцова романность становится очевидной и жанрово понятной, когда четко озвучивается намерение героя написать роман. Когда нервозно прорывается желание быть писателем – и не делить жизненное время между мечтой-миссией и офисом. И вот тогда читатель оправдывает все странности, рискованные прыжки через голову, потому что верит в предрасположенность героя к этому изматывающему труду – писательству. Роман становится романом, когда автор (он же герой) решается прокрутить все написанное в режиме придирчивого редакторского чтения.
На признание себя другим человеком отводится повесть «Там нет времени, нет смерти». Уже не Александр, а Никита, прокручивающий все написанное в режиме придирчивых правок, признаётся автором. Совершается чудо (миракль) о тексте: выстраивается совершенно иной ландшафт окружающего мира, включается иная интонация, темп движения читателя за автором выравнивается, хотя пульс не ослабевает. Когда Никита наконец произносит: «Это сделал я» (читающий понял это давно, а не через sms наставнику на последних страницах), – ретроспективно меняется общительность, соотношение и соотносимость «повести» (все-таки в кавычках лучше, поскольку это проясняющая финальная глава-confesso) и «рассказов»-глав.
Катарсическое ощущение от того, что все встало на свои места, позволяет с понимающей улыбкой дочитывать финал. Но это эмоционально-смысловое счастье. А с позиции той самой структуры, «сквозной нити», большой похвалы заслуживают цитатные возвраты к первым главам («рассказам»). В новом, переструктурированном тексте, повзрослевшие, они звучат точнее, яснее.
«Сквозную нить», так волнующую Никиту, читатель подхватывает и еще на одном уровне: ведь ему приходится следить за автором-героем в незавершенном историко-социальном контексте: начавшись там, в пиковые 1990-е, разорванная на клипы-блоки, история длится, развивается, охватывая все больше примет сейчас-здесь-нашего-общего времени. И это уже не просто нить, а многими пройденный и проходимый до сих пор путь: живой, ответственный. И да: временами поперек.
…Книга тревожна затянувшимся дефицитом вводных данных и неясностью вектора. Когда началась та самая неделя? Когда она переросла в колею месяцев, магистраль лет?
В романе, и пусть автор поспорит, всех спасает женщина. Она, Таня, волшебно покупает Никите билет на самолет, который возможен только сегодня – и ни в какой другой из семи дней. А в небе маршрут предопределен.