Что такое сборник в понимании последнего советского поколения? «Полдень. XXI век», неподцензурный альманах «Метрополь», да хоть «Садок судей» или вестник куртуазных маньеристов – принцип художественной организации очевиден. Но в современных прозаических ансамблях, вот уже несколько лет поддерживаемых ведущими издательствами, сквозным «героем» становится тема – искусственный интеллект, московский транспорт (по заказу «Мосгортранса»), эмоции, семейные обстоятельства, тело, которое «у каждого свое»[1]…
Чтобы не ворчать про рыночные тренды (они тут при всем и не при чем одновременно), напомню, что попытка объединения полижанровых и полимотивных произведений в современном литературоведении определяется как метатекст – «литературный феномен, участвующий в моделировании обобщенного и индивидуального и коллективного опыта»[2].
Что из этого получается? А что-то вроде вездесущей художественной детали в современном театре, установившей полвека назад, во времена «Гамлета» Любимова-Боровского, равенство, а теперь уже примат, визуального сценографического высказывания над всеми остальными – ведь как не крути, если все ходят голые и в рыболовных сетках, это порождает определенные аберрации восприятия, причем иногда такие, что уже не важно, хорошо ли играют, «Лир» это или «Гроза». Нечто похожее происходит и с тематическими сборниками, выдвигающими на авансцену не столько сам текст, сколько паратекст – термин, введенный французским литературоведом Ж. Женеттом и обозначающий комплекс ассоциативных представлений читателя, рождающийся из альянса текста и сопровождающих его элементов: заглавия, шрифтов, эмблематических изображения, иллюстраций, оформления обложек и форзацев, маркетингового сопровождения.
В качестве примера – рассказ Я. Вагнер «37-70» из сборника «Механическое вмешательство» (2024) с тренькающей через абзац нейросеткой, которая не хуже пылесоса пишет фантастический рассказ о рассказ о том, что в Петербурге минус 30, а в Мельбурне плюс 30, и температура каждый день еще на градус падает или, соответственно, растет… Если убрать эту техногенно-климатическую виньетку, хуже не станет. Алена и Тема, Питер и Мельбурн, минус 30, плюс 30, вымученный около-деловой, около-бытовой диалог в мессенджере между разъехавшимися по разные стороны света супругами. Что-то о продаже квартиры, о скучающей старой собаке, которую все равно нельзя было брать, «у нее же сердце». Не-любовь, не-контакт, не-коннект:
«Как отметила Новый год?» – «Под пальмой, Тём, в шортах и босиком <…> Только сейчас поняла, как ненавидела оливье, шубу, куранты». Пауза. «Тём, ты чего опять пропал?». Пауза. «Алён, ты вообще про разницу во времени помнишь?..»
Вроде бы мастер психологического катастрофизма Вагнер и так довольно выразительно фиксирует агонию некогда, видимо, славного брака Алены и Темы из Питера, однако, как поясняет издатель, сборник «Механическое вмешательство» интересен прежде всего тем, что «будущее уже здесь» – «в нем пятнадцать рассказов и шестнадцать авторов, потому что каждый рассказ создавался в соавторстве с искусственным интеллектом YandexGPT». Как будто бы тема ИИ как нельзя лучше подходит для репрезентации эстетки эпохи, но вот парадокс: судя по читательским откликам, хитом коллективного «жанра» стало не «Механическое вмешательство», а сборник «Тело у каждого свое. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей», изданный «РЕШ» в 2024 году и отражающий не просто актуальный (читай – сиюминутный) срез, а магистральную тенденцию отечественной словесности.
Последняя, несмотря на всю свою пессимистичность и брутальность (об этом было у иноагента А. Гениса, но и М. Горький утверждал, что русская литература «самая пессимистичная из европейских»), всегда была очень целомудренна в вопросах эротики. Как признавался один из авторов шубинского сборника А. Сальников, «когда меня попросили написать про тело, сразу подумалось о чем-то эротическом, но Вероника (редактор «РЕШ», В. Дмитриева. – Д.Е.) сказала, что необязательно воспринимать таким образом». В итоге главной метафорой телесности стала сцена с описанием выпоротой спины из «После бала»[3].
Что касается композиции, она тут сквозная. Маман в струящимся красном шелке и бусах из стекляруса порет своего ангела Сашу по расписанию, где-то между прогулкой от Среднемосковской до Малой Дворянской и ужином с перламутровой на срезе осетриной и картофелем дофине – «не глотай как гусь». Партизан Марыч таращит слипшиеся от постоянного недосыпа глаза (еще бы – которые сутки за рулем!) на молодую «степнячку с нежными пухлыми щечками». Середина лета, маковка изнурительной жары, убогий поселок с хибарами из шлакоблоков, а за ними степь, где пронзительный слепящий нимб вокруг Луны вдруг «разметнется на четверть небосвода», а юная степнячка, невеста местного бая, холодно и молча отдастся тому, кто возьмет. Как его будут убивать, Марыч особо и не запомнит – куда-то «несли, кололи, переворачивали, раздевали, терзали».
Поставленные в открытие сборника М. Степнова и А. Варламов с их короткими, но впечатляющими рассказами – на аперитив, а там еще «холодное, горячее, компот»: Ю. Буйда, Е. Некрасова, В. Богданова, С. Шаргунов, С. Николаенко, А. Горбунова, М. Турбин, М. Кучерская – между прочим, с пьесой, где действующими лицами становятся ноги, руки, уши, и предваряет это эпиграф из Дж. Донна.
Думаешь отдохнуть на А. Матвеевой, но не тут-то было: мама все водила мальчика по музеям, тот, не перенося обнаженной взбитой наготы, смотрел больше на рамы, потом «эта малохольная» была обнаружена в ванной, наполненной красной водой, а потом ванна, как зубы курильщика, сколько не чисти, осталась желтой… Как ни странно, до некоторой степени кульминаций можно считать вставленные ближе к середине стихи Горбуновой:
Тошно и омерзительно видеть и знать с изнанки, что происходит с тем, что было розовым, гладким, грудным, молочным... ......................................................... Повырастало у этого черт знает что такое: и хвосты, и рога, и копыта, и ямы, и горки, и частоколы… …Нужно это таскать по поликлиникам, давать лекарства, сдерживать, обучать, приучать к обществу и государству, и ненавидеть это за то, что ему больно, за то, что оно слабое, глупое, слепое... ................................................... …всюду таскать и называть собою…
Рифмой этим строкам петербургской поэтессы становится рассказ недавнего «лицеиста» М. Турбина с уютным заглавием «Рыбка», где о формочке для детского печенья напоминают очертания опухоли рака неба:
Я вышел из вафельных стен диспансера, сплюнул на снег красным и вернулся к машине <…> Сделав петлю, вернулся на прежнее место. Зажег аварийку. Включил радио. Снял бахилы <…> Набрал Маньку. Послушал гудки. Пролистал записную книжку. Сотни номеров. Зачем они нужны?..
Почти лишенный эротизма, сборник «Тело. У каждого свое…» обнаружил еще одно свойство отечественной литературы – ее онтологичность. Направленность на осмысление духовной, метафизической проблематики. Подобно тому, как книга о теле не совсем о нем, другой коллективный сборник «РЕШ», посвященный московскому транспорту, получился не о трамваях, троллейбусах, автобусах, такси, а о глобальных русских дорогах.
«16 поездок. Маршруты московские в рассказах современных писателей» (как говорится в слове на обложку, всего пятнадцать историй, а шестнадцатая поездка ваша») начинаются с рассказа Н. Алексеевой «Телефон звонил, хотел, чтобы я встал», помещающего читателя в трамвай, следующий из Чертаново до Центрального рынка. Наш «проводник» – «мужчина с седыми усами и заржавелым смесителем в руке», пожилой москвич, который в центре «лет десять не был, зачем ему». Маршрут, нет, слава богу, не в «зеленную», где мертвые головы продают, как в известном «трамвайном» стихотворении Н. Гумилева, в «настоящую Москву», центральную, парадную, ставшую чужой для тех, кто из Чертаново, с ржавым смесителем. Да и выкинет он его на Чистопрудном в пруд, распугает породистых уток, мандаринок.
Эта книга не о московском транспорте, а о московской жизни. Просто если ты Москве, то московский транспорт в любом случае станет важной частью жизни. В данном случае транспорт (как-то пореже употреблять это слово, но это трудно, трудно) — это не объект рассмотрения, а скорее линза, сквозь которую авторы сборника смотрят на Москву, на ее жителей и гостей (хотел по привычке написать "гостей столицы"), на их повседневность, –
с какой-то немного оправдательной интонацией говорит в предисловии к сборнику «16 поездок…» Д. Данилов, и это его предисловие на просторах Рунета некоторые из читателей «широкого круга» оценили выше «Человека из Подольска»… И здесь мы подходим к ключевой особенности тематических сборников, которые в отличие от других форм книгоиздания, создают метатекст как «конденсированную» модель литературности, формирующую референтное коммуникативное поле, а проще говоря, предоставляют возможность широкому читателю говорить в категориях «мне нравится» и «мне не нравится».
Мне нравится, что после пережитой им панической атаки герой заставляет себя спуститься в метро, ведь это единственный способ успеть с дочкой на спектакль. Мне симпатичен герой силой своей любви к ребенку, а еще интересно сравнение метро с храмом, –
пишет автор «Дзена» о рассказе Шаргунова «Буква М», написанной для «16 поездок…». Его же рассказ «Кровинка» и примерно по тем же причинам импонирует сетевому читателю в «Теле…». В категорию «нравится» попадает миллениальный «селфхарм» В. Богдановой и Д. Благовой, аффективное физиологичное письмо Е. Манойло, которую в Лите учили избегать физиологии, зато «не нравится» Варламов с историей о «заслуженном» убийстве в степи партизана Марыча, хотя на самом деле – это о потере души, поддавшейся зову плоти. Смущает Водолазкин с «непонятным» филологическим эссе, сравнивающим детективные романы Д. Сейерс «Чье тело?» и В. Набокова «Отчаяние». Интересно, что сложные, многосоставные, полижанровые сборники, несмотря на их коммерческий акцент, вольно или невольно наводят порядок в отношениях авторского замысла с читателем. Замысел наконец доминирует, как и хотел того итальянский теоретик литературы, семиотик У. Эко, случайно опровергнувший собственную максиму и где-то с начала 1960-х назначенный ответственным за бесконечность читательских интерпретаций. Примерно также «работает» вездесущая художественная деталь в современном театре, отвлекающая от игры, смещающая привычные акценты пьесы, но ясно выражающая идею постановщика.
[1] См. сборники: «Тело: у каждого свое. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей» (М.: АСТ, 2024; составитель В. Дмитриева), «Механическое вмешательство» (М.: Альпина Паблишер, 2024) «Семейные обстоятельства. Родные, близкие и не только в рассказах современных авторов» (М.: РЕШ, 2025; составитель В. Дмитриева), «16 поездок. Маршруты московские в рассказах современных писателей» (М.: АСТ, 2025; составитель Д. Данилов и др.
[2] Баженова В.В. Русский литературный сборник середины XX – начала XXI века как целое: альманах, антология: диссертация… кандидата филол. наук. Барнаул, 2010. С. 152.
[3] Воробьева Светлана. Чудо без позитива // Год литературы. 2024. 7 декабря. URL: https://godliteratury.ru/ articles/2024/12/07/chudo-bez-pozitiva (дата обращения: 10.01.2026).