«Жиделевиада» Анны Барковой

12 ноября 1921 года двадцатилетняя Анна Баркова — уроженка революционного Иваново-Вознесенска, юное поэтическое дарование, протеже А. Воронского — обратилась к тогдашнему наркому просвещения А. Луначарскому с просьбой:

Перед посвящением «первую мою книгу, рожденную моей первой любовью» и т.д. поставить три буквы: «Н. А. Ж.». Признаюсь Вам, эти три буквы произведут кое-где небольшой взрывчик, а я, грешница, взрывчики очень люблю… [Баркова 2002: 381–382]

Речь в письме шла об обсуждении действительно первой книги Барковой, в которую были включены стихи, написанные ею в Иваново-Вознесенске в годы работы корреспондентом и хроникером в газете «Рабочий край».

Баркова пришла туда в 1918 году. К этому времени она успела окончить частную гимназию М. Крамаревской, попробовать себя в роли прозаика, поэта и журналиста и очароваться мировой революцией, что в «красном Манчестере», как иронически называли Иваново писатели-народники, было немудрено. Городская голытьба, дочь фабричной ткачихи и гимназического швейцара, Баркова с ранних лет наблюдала на улицах города стачки и забастовки, еврейские погромы и революционные митинги… Пожалуй, ей, жившей «в пыли, в тоске, в угаре / среди ивановских ткачей», как она позже напишет, вспоминая о детстве, лучше других было ясно, за что бьются революционеры, какие идеи распространяются в прокламациях, какой новый мир обещают взамен того старого, от которого хочется только отречься. Ее единственное желание в те годы — жить и писать по-новому; до поры до времени это скорее поиск своего голоса, чем его обретение, причем поиск, лежащий в поле революционной тональности целого поколения:

Перестаньте верить в деревни.
Полевая правда мертва;
Эта фабрика с дымом вечерним
О грядущем вещает слова.

Мы умрем, мы не встретим, быть может,
Мы за правду полей дрожим,
Слепит очи, сердца тревожит
Нам фабричный творящий дым…

«Грядущее», 1921

Главный редактор «Рабочего края» в 1918–1921 годах — профессиональный революционер, литературный критик и публицист Воронский. Под его руководством в газете организуется литературный кружок для молодых пролетарских поэтов. Вчерашние крестьяне, фабричные рабочие, солдаты Первой мировой и Гражданской — иными словами, настоящий пролетариат, — они хотят выразить в стихах «естественные настроения людей, живущих в рабочей глубинке» [Таганов 2002: 452]. Среди этих поэтов числится и Баркова, публикующаяся под псевдонимом Калика Перехожая. Яркая, «огненно-красная», жадная до всего нового, она пользуется авторитетом у коллег по творческому цеху и поначалу сосредотачивается на том, чтобы и в их, и в своих собственных глазах сформировать образ лирической героини, не просто отвечающей духу красной эпохи, но и — в какой-то мере — его воплощающей. Так появляются ее многочисленные провокативные, бунтарские маски: преступница («Я — преступница; я церкви взрываю / И у пламени, буйствуя, пляшу. / По дороге к светлому раю / Я все травы, все цветы иссушу…», 1922), красноармейка («С красной звездою на рукаве / В освободительный бой я иду. / Сохранилась из всех моих вер / Вера в красную звезду…», 1921), суровая весталка — хранительница революционной чистоты («Длинных волос мне так жалко, так жалко! / Ранивший душу обман, возвратись! / Сердце дрожит у суровой весталки; / Тяжек покров окровавленных риз…», 1921) и, наконец, амазонка:

На подушечку нежную теплого счастья
Иногда я мечтаю склониться,
И мечтаю украсть я,
Что щебечущим женщинам снится.

Но нельзя в боевой запыленной одежде
Забраться в садик наивных мечтаний,
И тоскую я: где же,
Где мои серебристые ткани!

Привлекает, манит лукаво подушечка
Амазонку с оружием грозным;
Я не буду игрушечкой:
Невозможно, и скучно, и поздно!

Те глаза, что меня когда-то ласкали,
Во вражеском стане заснули.
И приветствую дали
Я коварно-целующей пулей.

«Амазонка», 1921

О ранней — разумеется, несовершенной, местами почти косноязычной, балансирующей между сентиментальностью и вызовом, между застенчивостью и эпатажем, но такой узнаваемой и самобытной — лирике Барковой критики скажут позднее: в центре ее внимания — образ воительницы [Зусева-Озкан 2021]. Скажут: перед нами — потрясающая хроника «борьбы человека со всем человеческим в себе» [Агеев 1991: 68]. Скажут: коллизия ее стихов предвосхищает коллизию повести Б. Лавренева «Сорок первый», написанной только в 1924-м [Таганов 2002: 457]… Действительно, юношеские строки Барковой как будто бы явно свидетельствуют, что лирическая героиня с возлюбленным разведены по разные стороны баррикад:

У врагов на той стороне
Мой давний друг.
О, смерть, прилети ко мне
Из милых рук!

Сижу, грустя, на холме,
А у них — огни.
Тоскующую во тьме,
Мой друг, вспомяни!

Не травы ли то шелестят,
Не его ли шаги?
Нет, он не вернется назад.
Мы с ним — враги.

Сегодня я не засну…
А завтра, дружок,
На тебя я нежно взгляну
И взведу курок.

Пора тебе отдохнуть,
О, как ты устал!
Поцелует пуля в грудь,
А я в уста.

1921

На самом деле даже по стилю, нарочито-литературному и романтически-книжному, нетрудно заметить, что все эти «милые враги», «побежденные» и «мятежницы-амазонки» — не более чем роли, подсказанные, по М. Булгакову, «новой исторической пьесой». Баркова с ее жадной чуткостью и восприимчивостью к эстетике времени попросту примеряет к себе и адаптирует ключевые сюжеты революционной эпохи — при том, что подлинный сюжет любви в ее жизни складывается по-другому и обуславливается не столько «революционностью», сколько личностными особенностями взросления.

При всей своей самостоятельности и ершистости Баркова с детства тянется к людям, способным стать для нее ориентиром — нравственным, профессиональным, культурным… Да каким угодно — родители-то, «училищный сторож» дядя Саша и мать-ткачиха, на эту роль не годились! В школьные годы таким ориентиром была учительница-немка, живущая в красивом доме, где над детскими кроватками не обваливался потолок, как обваливался в комнатушке Барковых¹; в юности — сам главный редактор «Рабочего края» Воронский… Вполне вероятно, кстати, что поначалу Баркова избрала объектом своей влюбленности именно его — об этом косвенно свидетельствует ряд неожиданных, в том числе и религиозных, мотивов в ее ранних стихах. Сама Баркова вопросов религии сторонилась, но то, что детство Воронского прошло в священнической семье, и то, что в революцию он пришел через порог духовной семинарии, не могло не волновать ее романтического в юные годы воображения. «На плиты храма поздно клониться, / На победные башни посмотри, / Ведь прекрасные девы-черницы / Не прекраснее расцветшей зари…» — пишет она в 1921 году, обращаясь и к себе самой, и к гипотетическому адресату, уже приветствующему пресловутую зарю новой жизни, но еще замирающему при звуках вечерних колоколов.

Отчего бы этому адресату не быть Воронским? Однако душевной близости, к которой Баркова, по-видимому, стремилась, между нею и ее первым литературным наставником не возникло.

Не возникло ее и с тем, кому в конце концов оказалась посвящена ее первая книга стихов. Впрочем, если обратиться к письму Барковой от 17 сентября 1923-го, адресованному уже не Луначарскому, а подруге-землячке К. Соколовой, становится ясно, что, уехав из Иваново-Вознесенска, первую свою любовь она довольно быстро оставила в прошлом и уже рассказывала подруге про новую:

1. См. об этом в эссе «Обретаемое время» [Баркова 2002: 378–380].[↩]