А. В. К у л а г и н. Кушнер и русские классики. Книга вторая. Коломна: ИП Шматала А. Е., 2025. 288 с.

Книга для автора не итоговая. Однако в ней со всей очевидностью проявились те индивидуальные черты, которые формировались и становились заметными в предыдущих его работах, но не были отмечены их рецензентами (см., например: [Ляпина 2015; Новиков 2018; Sadzińska 2016]). Поэтому, говоря об этой новой книге, нельзя не говорить о ее авторе в целом.

А. Кулагин принадлежит к той генерации филологов, которые с твердогранитных берегов классического литературоведения, основанного на дистанции между субъектом и объектом (в классических формах это не просто перфект, а плюсквамперфект), попытались преодолеть эту дистанцию и нырнули в незавершенное настоящее (в самый что ни на есть Present Continuous). Сами авторы могли быть и покойными, но явление, которое они представляли, оставалось еще живым. Когда тридцать лет назад Кулагин с твердого берега пушкинистики нырнул в бардовскую песню [Кулагин 1996], автор этих строк очень беспокоился, выплывет ли он на чистую воду традиционного литературоведения, не утонет ли в прибрежных болотах критики или бездонных омутах суемудрия. Но опасения оказались напрасны. Мало того, что первые исследования стали очень востребованы, они обросли новыми — и по темам, и по жанрам: после работ о Высоцком появились книги, статьи об Окуджаве, Галиче, Анчарове, Визборе, а затем и биографии Визбора, Шпаликова (перечислять все мы не имеем возможности). Но потом Кулагин поплыл туда, куда Макар телят не ганивал.

Авторская песня была свободным полем, и его можно было обрабатывать и по правилам, и без оных. Жанровая периферийность авторской песни давала исследователю гораздо бо́льшую свободу, и всегда можно было спрятаться за формулу «филология о барде» (Д. Давыдов), и сам Кулагин понимал это (см., например: [Кулагин 2011]). Он стал изучать текущую поэзию, еще совсем не завершенную, еще не знающую своих пределов, берегов, рукавов своего устья. И при этом — идти, так уж идти до конца — изучать, советуясь с изучаемым автором и поверяя свои наблюдения его мнениями. Литературная критика основана на этом и живет этим. Литературоведение не знало этого. Б. Эйхенбаум был, разумеется, знаком с А. Ахматовой. Но когда он писал книгу о ее стихах, ему и в голову не приходило спрашивать у нее, чем она руководствовалась, выбирая то или иное слово, и уж тем более ссылаться на ее собственные суждения по тому или иному вопросу, и сверх того — цитировать ее письма и ссылаться на них с указанием точных дат. Именно это делает Кулагин в работах о поэзии А. Кушнера¹, и это вызывает особый интерес.

Складывается парадоксальная ситуация. Ученый преодолевает дистанцию между собой и объектом исследования: переписывается с поэтом, присылает поэту на просмотр черновики статей о нем самом, обращается с вопросами для уточнения данных и проч. И вместе с тем ученый строго блюдет дистанцию по отношению к поэту: мало того, что он подчеркнуто почтителен к поэту (конечно, во многом по причине возраста и авторитета), но он и в принципе весьма церемонен и педантичен — даже в постановке буквы «ё». Литературно-критическое начало сказывается у Кулагина в пристрастии к кругу авторов (в основном это нонконформисты самых разных толков) и оценке общественных ситуаций в жизни страны в XX веке, но никогда не становится непосредственным объектом описания.

Этот парадокс вполне соответствует постмодернистской практике и отвечает творчеству Кушнера, ампирность которого вовсе не ампирность классицизма. Внешняя прозаизация его ритмов — ритм стиха вырастает из вполне естественной прозаической конструкции — вполне постмодернистична. И как творческое лицо он сам идет на сотрудничество с ученым — интерпретатором его творческого лица. В этом состоит главное открытие и книги, и проекта «Кулагин — Кушнер» в целом. Частные наблюдения, весьма интересные и плодотворные в каждом отдельном случае, отступают на второй план перед этой новаторской по своей сути конструкцией отношений писателя и исследователя.

Вторая примечательная черта новой книги Кулагина состоит в ее композиции, тоже постмодернистичной. В книге собраны статьи, и Кулагин и не собирается скрывать это от читателя, не маскирует их под вывеской монографии. Единство книге придает не тема, а ее автор. В 1929 году Эйхенбаум издал авторский журнал «Мой временник», в который вошли написанные им литературные произведения, и ученые статьи (по теории и истории литературы), и литературная критика — все эти сочинения принадлежали одному автору. Кулагин повторяет эксперимент. И хотя он не включает в книгу художественные произведения, в разнообразии жанров он не уступает Эйхенбауму: и историко-литературные статьи, и культурологические «простанствоведческие» статьи, и школьные методические пособия, и «доклад» о чтении учебного курса «Пространство русской литературы», и мемуарные публикации. В строгом смысле названию «Кушнер и русские классики» отвечает только первый раздел книги: Кушнер и Грибоедов, Батюшков, Пушкин, Гоголь, Достоевский. Уже второй раздел: отдельные темы и мотивы в стихах Кушнера, просмотренные в хронологическом порядке, — отдаляется от названия. Третий раздел: Кушнер и Левитанский, Окуджава, Межиров, Галич, Высоцкий, Роман Славацкий — что называется, совсем не в тему. Не говоря уже о четвертом, педагогическом и мемуарном. Так же, только без четвертого раздела, построен и предыдущий сборник с тем же названием [Кулагин 2017]. У Эйхенбаума только один выпуск авторского журнала. У Кулагина уже два. Немного. Но в два раза больше. Значит, это не случайность, а сознательный прием. Кулагин не хочет рядиться в классическую тогу монографии, он хочет выпускать непериодические журналы.

Но так, чтобы постмодернистская сущность парадоксально соединялась с классической академической внешностью. Можно, конечно, писать эпатирующее «Дыр бул щыл», которое удостоилось отдельной статьи в «Википедии». Но можно написать и такое:

…непрерывно
Жизнь утекает. И трепещет сердце,
Как легкий флаг на мачте корабельной,
Между воспоминаньем и надеждой —
Сей памятью о будущем…

Эти строки В. Ходасевича из стихотворения «Дом» (1919, сборник «Путем зерна») В. Шкловский процитировал в 1928 году в предисловии к книге В. Недоброво о ФЭКСах: «Это было время, когда Питер трепетал, как вымпел, «между воспоминанием и надеждой, сей памятью о будущем»» [Шкловский 1928: 3]. Ссылаться на эмигрировавшего Ходасевича ни в 1928-м, ни в 1965 году [Шкловский 1965: 91] Шкловский не мог, а Ходасевич в советское время не переиздавался. Но яркая формула осталась. И Шкловский в книге «Тетива» написал: «В художественном произведении человек <…> живет и воспоминанием, и памятью о будущем. Памятью о будущем Батюшков считал надежду» [Шкловский 1970: 233]. Батюшков здесь — метонимия Ходасевича: то ли нечаянная (забыл, описался), то ли умышленная (изысканный поэт). И доверчивый Кушнер в том же 1970 году написал: «О будущем память — надежда! / Как Батюшков бедный сказал».

Кулагин не смог найти эту фразу у Батюшкова, но он читал «Тетиву» и решил: «Вряд ли это могло быть случайным совпадением: в противном случае нужно допустить, что два разных автора независимо друг от друга и в один год допустили одну и ту же контаминацию. Правда, Александр Семенович сообщил нам, что именно этой книги Шкловского в его домашней библиотеке нет, но ведь это еще не означает, что он не мог ее тогда, в семидесятом («Тетива» подписана к печати 24 апреля), прочесть, взяв в библиотеке или у знакомых» (с. 26). В этой истории проявляется и постмодернистская практика Кулагина, и вся программа постмодернизма:

Не повторяй — душа твоя богата —
Того, что было сказано когда-то,
Но, может быть, поэзия сама —
Одна великолепная цитата.

А. Ахматова, 1956

Ни во второй половине XX, ни в первой четверти XXI века нельзя быть классиком, не будучи постмодернистом. Этот парадокс репрезентирует новая книга Кулагина о Кушнере.

1. Кроме рецензируемой книги см. также: [Кулагин 2017; 2020].[↩]