Бенедикт Л и в ш и ц. Кротонский полдень: Собрание стихотворений / Изд. подгот. В. Э. Молодяков. М.: Водолей, 2025. 264 с.

С момента выхода итоговой по состоянию на 1928 год книги стихов Бенедикта Константиновича Лившица (1886/87–1938) «Кротонский полдень» прошло чуть меньше ста лет. Это была «не механическая перепечатка предыдущих <…> книг, но новый сборник стих<отворений>, с собственной, тщательно продуманной композицией и архитектоникой» (с. 165), подчеркнул составитель нынешнего издания В. Молодяков, позже уточнивший: «Лившиц рассматривал четвертую книгу¹ как высший, наиболее важный этап своего поэтического творчества, воспринимаемого как целое, что очевидно в замысле и композиции…» (с. 204). Для примера укажем: «Флейта Марсия» издания 1911 года (ее композиция воспроизводится на с. 87–92 настоящего издания, в дополнительном разделе «Стихотворения 1900–1920-х годов») существенно отличается от соответствующего раздела в «Кротонском полдне». То же можно сказать и о «Волчьем солнце» (с. 93–97).

Название говорит само за себя: Кротон — город, основанный ахейцами в 710 году н. э. на берегу Тарентского залива (Южная Италия), где в 530 году н. э. основал свою школу Пифагор. А слово «полдень» «указывает на итоговый характер книги» (с. 163).

37 лет назад, в 1989 году, поэзия Лившица была издана ленинградским отделением «Советского писателя». В однотомное собрание сочинений «Полутораглазый стрелец» вошли также переводы, мемуары и автобиография. Составители, в их числе и вдова поэта Е. Лившиц, сочли необходимым воспроизвести пять отдельных его книг. Это «Флейта Марсия» (1911), «Волчье солнце» (1914), «Болотная медуза» (не издана, тексты частично опубликованы в 1922 году под заглавием «Из топи блат» — это один из циклов книги), «Патмос» (1926), «Картвельские оды» (не издана, рукопись сдана в «Зарю Востока» в 1935 году).

В нынешнем «Кротонском полдне», максимально соответствующем замыслу автора и включающем все известные его поэтические произведения, стихи из более ранних книг вошли в разделы, сохранившие прежние названия. По сравнению с изданием 1989 года в основной корпус — в раздел «Флейта Марсия» — включены шесть переводов, их сам Лившиц поместил в издание 1928 года наряду с оригинальными стихотворениями: это «Вечерняя молитва», «Искательницы вшей», «Роман» из А. Рембо, «Скверный
пейзаж» и «Гидальго» из Т. Корбьера и «Магазин самоубийства» из М. Роллина. Тексты, соотносимые с той или иной ранней книгой, но исключенные поэтом по тем или иным соображениям, размещены далее в подразделах; после них следует раздел «Разные стихотворения», за ним — «Картвельские оды» (полностью, без политически мотивированных купюр). После этой книги идут произведения 1930-х годов, а также шуточные и коллективные стихотворения (собраны впервые), среди них — ранее не публиковавшееся послание А. Энтиной. За «Автобиографией» поэта, написанной в 1926–1928 годах и воспроизведенной по «Полутораглазому стрельцу», следует раздел «Основные даты жизни и творчества Бенедикта Лившица».

Примерно треть объема издания занимают комментарии Молодякова, носящие в большей степени не филологический, а исторический, текстологический и источниковедческий характер, что помогает читателю получить представление о мировоззрении Лившица и происхождении его образной системы.

Решение сконцентрировать внимание на «Кротонском полдне» было продиктовано прежде всего значением этого собрания стихотворений для автора. Однако, не зная контекста, в котором формировалась мысль Лившица, нельзя понять, например, такого эпистолярного эпизода: «В письме к Д. Д. Бурлюку он со значением пояснил: «четвертая ступень пифагорейского посвящения»» (с. 204). Молодяков подробно останавливается на далеко не поверхностном интересе, проявленном Лившицем к эзотерическим учениям. Их интерпретация дана в книге Э. Шюре «Великие Посвященные. Очерки эзотеризма религий» (1914; репринт — 1991), представляющей собой тот самый контекст: интерпретация произведений Лившица вне его затруднена. Шюре, насколько можно понять из комментариев, был не просто внимательно прочитан, но и творчески переосмыслен поэтом. Многочисленные отсылки к этой книге раскрыты комментатором, благодаря чему понимание не только подтекста, но и образов, и мотивов лирики оказывается более полным. О том, что знания Лившица основывались прежде всего на труде Шюре, свидетельствует, в частности, упоминание четвертой ступени: в пифагорейских мистериях их было только три, но автор «Великих Посвященных» указал четыре.

Античность привлекала многих современников Лившица, служа в буквальном смысле кладезем образов — как в мифологическом, так и в историко-культурном плане. Ярчайшие, хотя, разумеется, не исчерпывающие примеры — В. Брюсов, зачинатель отечественного модернизма, Вяч. Иванов, «мистагог» русского символизма, близкий друг Лившица О. Мандельштам, обживший и «отгадавший», по выражению современника, греческий язык. В культуре Серебряного века произошел отчетливо видный поворот к Элладе: Россия (за исключением Крыма и прилегающих областей) формально ее не знала, но получила в наследство благодаря алфавиту и языку.

Подход Лившица и близок современникам, и несколько отличается. С одной стороны, обращает на себя внимание образ зерна в стихотворении «Глубокой ночи мудрою усладой…» (1919), открывающем раздел «Патмос» книги «Кротонский полдень» и содержащем основные мотивы «Кротонского полдня» в целом. Тут же вспоминается В. Ходасевич с его книгой «Путем зерна» (1920, второе издание — 1921), несомненно знакомой Лившицу. Мотив зерна важен и для Мандельштама. Так же, как собратья по перу, Лившиц желает проявить духовную историю России через ее причастность к античности: «Из царства мрака, по следам Орфея, / Я русскую Камену вывожу» (с. 65).

Однако направленность размышлений Лившица все же специфична. Его интересуют в первую очередь не героические личности Эллады, как Брюсова, не Дионис в противопоставлении Аполлону, как Вяч. Иванова и русских ницшеанцев. Главный образ античности для Лившица — Пифагор. С ним неразрывны и Орфей как сын Аполлона, и сам солнцеликий бог. Лившицу безразлично внеисторическое положение двух последних персонажей — все они живы в тайных мистериях. Их глубинный смысл анализировал Шюре. «Пифагорейское представление о мире и об орфической природе слова легло в основу моей четвертой книги «Патмос», заключающей в себе стихи 1919–1925 гг.», — писал автор «Кротонского полдня» (с. 159). Но в 1928 году, готовя итоговую книгу стихов, он вновь возвратился к тому же замыслу, подчеркивая его значимость.

Неслучайно к комментированию стихотворений Лившица, соотнесенных с античной тематикой, Молодяков привлек сочинение А. Лосева «Античная мифология в ее историческом развитии» (1957): написанное Лосевым после завершения эпохи Серебряного века во многом передает взгляд на античность, свойственный модернистам, — философ был представителем той же культуры, что и Лившиц, он всего на несколько лет моложе. Согласно Лосеву, именно на Кротоне Пифагор почитался как «гиперборейский Аполлон» (с. 164).

Сконцентрировав внимание на «Кротонском полдне», а не на отдельных предыдущих книгах, Молодяков восстановил для современного читателя историософию Лившица. В ней, например, Санкт-Петербург оказывается такой же частью пифагорейской картины мира (раздел «Болотная медуза»), как Фракия или Лета, а библейская книжность соединяется с учением о музыке сфер. Тот синтез культурных эпох и понятий, к которому стремились старшие символисты, а вслед за ними акмеисты, в «Кротонском полдне» явлен как основа поэтики — и в этом, вероятно, одна из причин темноты смысла в ряде произведений автора.

Такую же роль, как идеи пифагорейцев и интерпретации Шюре, творчески переосмысленные, перекодированные в образы, играют и петербургские реалии, выявленные Молодяковым как необходимые для расшифровки тех или иных темных мест в стихотворениях. Лившиц точен в деталях, что особенно заметно в «Болотной медузе». Например, «пятый в облаке солдат» в «Адмиралтействе» — воображаемый, именно потому он «в облаке», а сидящие фигуры античных воителей Ахилла, Аякса, Пирра и Александра Македонского явлены в камне. Загадочное выражение «двусмысленная суша» в стихотворении «Летний сад» объясняется тем, что сад занимает отдельный остров. В строках «Еще, двусмысленная суша, / Ты памятуешь пены спад / И глас Петра: «Сия Венуша / Да наречется Летний сад»» загадочное обращение, конечно, не к богине Венере, а к Венеции — островному городу, откуда в Петербург были привезены некоторые скульптуры и, например, одна из здешних беседок.

Избранный Молодяковым подход позволяет непосредственно сопоставить две книги Лившица — «Кротонский полдень» и «Картвельские оды». Древняя Грузия, представленная поэтом и через современные ему реалии («Все молчит о прошлом, все здесь немо. / Разве только трактор ЧТЗ, / Напоровшись на обломок шлема, / Вдруг напомнит о былой грозе», с. 125), порой как бы противоречащие культурной истории, выступает все же хранительницей неотменимых культурных ценностей, а в творческом плане эквивалентна Элладе: «И песнь ашуга — та же песнь аэда — / «Гамарджвеба!» Она с тобой, Победа / Самофракийская, твоя сестра!» (с. 136). Разумеется, подцензурная книга, собранная Лившицем и отнесенная в советское издательство, никаких явных пифагорейских отсылок содержать не могла, и все же
исследователи, сопоставляя оба текста, найдут в «Картвельских одах» отзвуки поэтической философии «Кротонского полдня».

Подготовленный автором к изданию «Кротонский полдень» носил на себе приметы времени. Лившицу еще до революции 1917 года довелось столкнуться с цензурой, конфисковавшей тираж «Флейты Марсия» (1911) «за богохульство» (с. 166). Не желая повторять прошлый опыт, поэт внес ряд автоцензурных изменений, частично отмененных уже в издании 1989 года. В нынешнем издании первоначальный авторский текст приведен полностью. Что касается «Картвельских од», то «авторская композиция книги неизвестна. Композиция сборника «К<артвельские оды>», составленного Е. К. Лившиц и Г. В. Бебутовым по журнальным публикациям и сохранившимся автографам <…> не является авторской. В данный раздел включены все известные стих<отворения> Лившица о Грузии (видимо, не все написанное сохранилось) в хронологической последовательности опубликованных им журнальных подборок…» (с. 228–229). Таким образом, по сравнению с изданием 1989 года текст вырос на семь стихотворений.

При подготовке издания Молодяков отказался от работы с рукописями, ограничившись сверкой по печатным источникам и опираясь на текстологию А. Парниса в издании 1989 года. Таким образом, академическое издание поэтического наследия Лившица — дело будущего. Отсутствие вступительной статьи или послесловия типично для целого ряда изданий «Водолея»; здесь эту позицию отчасти заполняет комментарий, содержащий ценные наблюдения составителя.

1. Четвертую потому, что «Болотная медуза» издана не была, а до «Картвельских од» оставалось еще несколько лет.[↩]