Елена Я к о в и ч. Двое. Рассказ жены Шостаковича. М.: АСТ: Corpus, 2025. 153 с.

Книгу воспоминаний Ирины Антоновны Шостакович, последней жены композитора, легко найти в книжных магазинах Москвы в разделе бестселлеров, рядом с новым русским романом и литературной критикой. И хотя современность Шостаковича и важность подобного свидетельства сомнению не подлежат, работа Елены Якович над этим проектом складывалась непросто. Ирина Антоновна от мемуарных обязанностей долго отказывалась, возражая: «А мне зачем?» (с. 8). Шло время. В годы ковида Якович обратилась к ней с просьбой использовать фрагмент вокального цикла Шостаковича на стихи еврейских поэтов для своего фильма «Мотивы Моисея Береговского». Шостакович и Береговский, как известно, учились в Петроградской консерватории примерно в одно время. Разрешение было получено сразу («для Береговского все можно», с. 9). В том же разговоре Шостакович призналась: «Вот я сижу дома, скучно очень и помирать пора» (с. 9). И тогда режиссер снова предложила снять фильм-монолог — о нем, о них, «о времени и о себе». И неожиданно услышала «да».

«Двое…» — полная версия воспоминаний жены композитора, снятых на пленку фактически за день. Фильм вышел значительно раньше — пятого марта 2022 года. Дата весьма символична, ибо заставляет вспомнить о пятом марта 1953-го, когда умерли двое — Сталин и Прокофьев. Композитора провожали в последний путь без цветов — достать их было нельзя. И хотя Шостакович в своих воспоминаниях этого события не касается, в предисловии к первой главе есть такие слова: «Жизнь как-то поделилась на время до смерти Сталина и после нее. А моя еще и на до Шостаковича и рядом с ним» (с. 13).

Сталин и Шостакович — тема неизбывная и широко изученная, вплоть до сотворения легенд. Одна из самых известных, пожалуй, такова. После премьеры «Леди Макбет Мценского уезда» в Большом театре в январе 1936 года Шостакович отправился в Архангельск и, выйдя из поезда на перрон, купил газету, в которой прочитал о себе разгромную статью «Сумбур вместо музыки». Однако на самом деле это случилось чуть позже, «в холодной архангельской гостинице» (с. 22).

Шостаковича не стало 9 августа 1975 года. Незадолго до смерти он посвятил любимой жене один из фрагментов «Сюиты на стихи Микеланджело»:

Здесь рок послал безвременный мне сон,
Но я не мертв, хоть и опущен в землю:
Я жив в тебе, чьим сетованьям внемлю,
За то что в друге друг отображен.

Выбранным стихотворениям Шостакович самостоятельно дал названия. В «Бессмертии», процитированном выше, всего восемь строчек. У Якович приводятся только первые три (в переводе А. Эфроса). Однако второе четверостишие не менее важно. Это послание композитора, обращенное миру, своего рода éxegí monuméntum:

Я словно б мертв, но миру в утешенье
Я тысячами душ живу в сердцах
Всех любящих, и, значит, я не прах,
И смертное меня не тронет тленье.

Книга состоит из двух частей: «До Шостаковича» и «Вместе с Шостаковичем». Третьей части — «После Шостаковича» — нет. Этого понятия для нее не существует. Глава 13, последняя, обозначена так: «DSCH. Кода». DSCH — название издательства, основанного Ириной Антоновной Шостакович после смерти композитора. Оно связано с надписью на могильном камне, из которого сделано надгробье. На нем высечены ноты: ре (d), ми-бемоль (еs), до (c), си (h). Если писать на латыни, получится монограмма инициалов, которую Шостакович часто использовал в своих произведениях. Все так, как сказано у Микеланджело: «И смертное меня не тронет тленье…»

Нигде раньше мне не приходилось читать о том, как умирал Шостакович. Ирина Антоновна приподнимает завесу тайны в главах 10 («Болезнь»), 11 («Последняя поездка в Америку. Сонеты Микеланджело»), 12 («Последний раз в Ленинграде. Смерть»). Все началось с инфаркта, случившегося после премьеры «Пяти романсов на слова из журнала «Крокодил»». На этом концерте в Малом зале Ленинградской филармонии Шостакович сел за рояль сам, но переживал, что во время исполнения откажут руки (уже тогда начались сильные боли). Солировали Г. Вишневская и Е. Нестеренко. Случилось так, что Нестеренко забыл стихи, и композитор вынужден был несколько раз сыграть вступление. Вечером Шостаковичу вызвали скорую. Его сразу увезли в «Свердловку».

Никто не мог тогда сказать, отчего отнимались руки. Лечения не было. Шостакович слабел. Размышляя о жизни, он написал семь романсов на стихи Блока, выбрав их из раннего цикла поэта «Ante Lucem». Одно из них — «Разгораются тайные знаки…». Его последнее четверостишие начинается так: «Надо мной небосвод уже низок, / Черный сон тяготеет в груди…» Это было предчувствие конца. Он почти перестал ходить. Летом 1975-го Шостаковича положили в Кремлевскую больницу. Однажды вечером он попросил жену привезти ему почту, а сам собирался смотреть футбол. За полчаса до ее возвращения Шостакович умер… («Был летний вечер, и никто, кроме меня, не знал, что Шостакович умер. Я ехала и думала, что хорошо бы так ехать и никогда никуда не приезжать…», с. 142.)

Первая часть книги задумана как история двух параллельных жизнеописаний — время до (всего две главы — «Детство и война», «В Москву, в Москву»). Биография Шостаковича изучена детально, но кто она, Ирина Антоновна Супинская (девичья фамилия), его жена? Женщина, которая на вопрос о том, снился ли ей он, не задумываясь, отвечала: «Снился не снился, какая разница? Но все равно мы были как один человек» (с. 148).

Они познакомились в консерватории; затем, будучи литературным редактором «Советского композитора», она приехала к нему согласовывать правку к либретто оперетты «Москва, Черемушки»… «Довольно скоро я стала называть его Митя, и мы перешли на ты. Совершенно неожиданно он попросил, чтобы я стала его женой. Я немедленно сказала, что я не могу, об этом не может быть и речи…» (с. 62) — вспоминает И. Шостакович… «В моей жизни произошло событие чрезвычайной важности — я женился, — пишет Шостакович В. Шебалину летом 1962 года. — Мою жену зовут Ирина Антоновна. У нее имеется один большой недостаток: ей 27 лет» (с. 13).

В этой книге во всей полноте раскрывается пушкинская мысль о «странных сближениях». Примеров немало, приведу лишь один. Ирина Антоновна Супинская родилась в 1934 году, за день до убийства Кирова, ставшего «спусковым крючком сталинских репрессий» (с. 17). Во время Великой Отечественной войны она, как и Шостакович, оказалась в эвакуации в Куйбышеве. Здесь композитор закончил Седьмую симфонию. Премьера состоялась 5 марта 1942-го, после чего ему «дали большую квартиру в обкомовском доме на Вилоновском спуске» (с. 38). По воле случая (или судьбы?) именно здесь поселилась и «вывезенная из Ленинграда семилетняя девочка Ира Супинская. Так их судьбы впервые пересеклись. Но они про это не знали. До их встречи оставалось еще двадцать лет» (с. 38)…

Будучи филологом, Ирина Антоновна Шостакович легко воссоздает круг литературных и музыкальных знакомств и предпочтений своего мужа. Это А. Ахматова, А. Солженицын, Е. Евтушенко, М. Юдина, Б. Бриттен, М. Ростропович и многие другие. В ее мемуарном свидетельстве жизнь и смерть неразлучны — отчасти и потому, что все они, невольные свидетели трагической эпохи, прожили очень «мучительную жизнь» (с. 13).

С Ахматовой Шостакович был знаком с самого детства: по встречам в артистическом салоне в доме хирурга Ивана Грекова, где маленький Митя играл для гостей на рояле. Годы спустя Ахматова подарила ему свою книгу с дарственной надписью: «Композитору Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, в чью эпоху я живу на земле» (с. 104). Ему же посвящено ее стихотворение «Музыка»: «…Она одна со мною говорит, / Когда другие подойти боятся» (с. 104).

Когда Ахматова умерла, Шостакович сказал Ирине Антоновне: «Все-таки старуха пережила своих мучителей <…> Поезжай и попрощайся с ней» (c. 105). Прощались с ней тайно, в небольшом морге при больнице имени Склифосовского; пришли только те, кто знал, официальной информации не было. Хоронили, разумеется, позже — в ее любимом Комарове.

Из современных ему композиторов Шостакович очень ценил Бриттена. По свидетельству Д. Мэтьюза, первая встреча произошла в сентябре 1960 года в Лондоне, в Королевском фестивальном зале [Бриттен 2013: 153], Ростропович тогда солировал на британской премьере Первого виолончельного концерта Шостаковича. По свидетельству Ирины Антоновны, незадолго до их приезда в Лондон, где Бриттен и Шостакович «слушали, как играл Слава» (с. 94), «была сделана первая запись Военного реквиема, который Бриттен посвятил памяти своих друзей, погибших на фронтах в двух мировых войнах <…> сразу после Второй мировой <он> ездил в Германию по концлагерям и разговаривал с выжившими, его это потрясло» (с. 94–95).

Речь, однако, если верить биографу Бриттена, идет о весне и осени 1962 года, а не о сентябре 1960-го. Премьера реквиема состоялась 30 мая 1962-го, а запись, свидетельствует Мэтьюз, была сделана через несколько месяцев [Бриттен 2013: 156]. Вероятно, Ирина Антоновна все-таки имела в виду два разных визита в Лондон, хотя из ее слов это совсем не очевидно.

Новаторство Бриттена состояло в том, что части погребальной мессы в исполнении сопрано, смешанного хора и хора мальчиков перемежались сольными вставками для тенора и баритона на стихотворения У. Оуэна, участвовавшего в Первой мировой и погибшего за неделю до ее окончания. Три солиста, по замыслу Бриттена, символизировали три народа — Британию, Германию и Россию. На премьере солировали Питер Пирс, Дитрих Фишер-Дискау, Хизер Харпер (Вишневскую советские власти не выпустили).

Мужские партии — голос современности, ясно выражающий позицию Бриттена-пацифиста. Мэтьюз пишет: «В конце сочинения, после апокалиптической кульминации Libera me (Избавь меня), звучит стихотворение Оуэна «Странная встреча» — об английском и немецком солдатах, которые встречают друг друга в подземном мире смерти: «Я враг, которого ты убил, мой друг». Последняя строчка стихотворения, «Давай уснем» (Let us sleep now), cливается со строкой In paradisum («В рай») из Реквиема, и эти слова подхватываются всеми солистами и хором» [Бриттен 2013: 156].

Последняя встреча двух композиторов состоялась в 1972 году, в Англии. Шостаковичи тогда гостили у Бриттена в Олдборо, где он заканчивал «Смерть в Венеции». Незадолго до своей смерти в 1975 году Бриттен написал Пятый кантикль на стихо­творение Т. С. Этиота «Смерть святого Нарцисса». Лирический герой Элиота — танцор Бога («a dancer to God»), пляшущий до тех пор, пока его плоть не проткнут горящие стрелы. Думаю, что эта метафора, столь поразившая английского композитора, многое объясняет в мировоззрении не только Элиота и Бриттена, но и их еще одного великого современника — Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.