«Чем гуще ночь, тем ярче светлячки»

— Ирина, слово «дети» и производные от него прилагательные, пожалуй, среди смыслообразующих мотивов в ваших стихах. Например:

Зачем я вижу всех детьми:
и деда, ветхого деньми,
теть-богомолок — Вер и Надь,
и плохишей-героев дядь,
и в серединке — мамой
любуюсь, детской самой.

Они вдали. А вот и я:
над жаркой чашкою дитя
склоняется — и в чайной гуще
глаз отражается хитрющий,
весь ликование и весть:
ах, люди детские, я — есть!

Жизнь пахнет яблоками встреч,
и больше жизни наша речь —
неоспоримое «ура»
и тем, кто был еще вчера,
и тем, кто будет вскоре:
я есть — и все мы в сборе.

Никто никем не отменен,
есть наше время у имен.
Моя прекрасная родня,
давно минувшая в меня,
на свет глядит моим зрачком
и ловит бабочек сачком.

— Думаю, я так учусь любить, вот и все «смыслообразующие мотивы». Мне важно любить человека напротив, а самый короткий к этому путь — хотя бы на мгновение разглядеть в нем ребенка. Так легче не увязнуть в наших обоюдных изъянах и кошмарных несовпадениях; надо просто, чтобы два детства случайно переглянулись друг с другом, зыркнули изнутри — и мы уже кое в чем союзники, даже если «детский сад переехал в дед— / сад напротив, недолог путь».

Видеть людей детьми — значит видеть живыми. При этом детскость для меня вовсе не синоним невинности или
безмятежности, это скорее температура отклика, интенсивность проживания мира. И все мы сильно температурим время от времени, вернее — самая маленькая в нас матрешка температурит сквозь все «взрослости», ее облекающие. Детству нашему тесно в нас, ему трудно докричаться до старших «я» — у них, как говорится, свои проблемы, они отвечают за свое лицо. Поэтому так важно хотя бы иногда перекликнуться с кем-то воистину живым и в себе, и в других:

Как слепости учиться у Гомера,
как в Господа шагнуть без шагомера,
ау-ау — шепнуть — агу-агу!
Спи, детка, спи.
Я рядом.
Я смогу.

— Распечатанная на ксероксе рукопись «Кругосветные поля» (1999) — не больше двадцати экземпляров, «Коробок» («Воймега», 2014) и «Белый шарик» («Русский Гулливер», 2018) — на сегодня это все ваши книги стихов. Вы как будто сторонитесь издательств?

— Для меня чудо, что и эти книги вышли. По жизни я камешек, под который вопреки поговорке все же течет вода. Иногда вода живая. То есть я по большей части делаю что-то, лишь реагируя на предлагаемые обстоятельства, сама не форсирую. Так получается не из какого-нибудь принципа, нет, просто в силу моего характера. «Коробок» и «Белый шарик» изданы, потому что Союз российских писателей выделил на это деньги, и нужно было элементарно отчитаться за них книгами, вот и все. И конечно, я благодарна издателям и Союзу. Сейчас потихоньку собираю третью книгу.

— Из отзывов читателей о вашей поэзии: «подлинная», «спасающая», она «врачует», ее «воздух» «рождается где-то очень высоко — там, где ходят облака». В предисловии к «Коробку» Анатолий Найман отмечает: «Мы дышим пылью слов, а не воздухом их. Мы привыкли, что поэты говорят важно, не по-нашему <…> это те, кого так называют по телевизору. Привыкли до того, что, когда появляется поэт настоящий, бесспорный, пронзительный, такой, как Ирина Перунова, мы фыркаем, нас раздражает, что она не такая, как они. И вообще не такая».

А вот одна из ваших записей в «ЖЖ»: «Выкладываю стихотворение, не потому что считаю его удачным или адекватным происходящему (куда уж там!), просто в качестве реплики друзьям, до сих пор не отфрендившим меня». Вот из стихо­творения, звучащего пусть и от имени лирической героини: «Звать никто, человек-запятая…» Разве скромность пишущему не во вред, особенно теперь, когда без саморекламы, как считается, далеко не уедешь?

— Спасибо, вы очень милостивые отзывы нашли. А на ваш вопрос почему-то вспомнились 1990-е, когда торговали всякой всячиной на каждом углу. Мы гуляли с подругой по Васильевскому острову и спросили у бабушки, разложившей на картонке свои кабачки, сколько она за них просит. Бабушка, называя цену, явно пошла ва-банк. Мои брови взлетели от удивления. Но подруга шепнула мне очень серьезно: «Знаешь, если бы кабачки вырастила я, стоили бы они — миллион! Причем — каждый!» Так что на момент записи в «ЖЖ», наверное, мне не хотелось выкладывать стихотворение как «свой кабачок». Что же до скромности, то «Звать никто, человек-запятая…», думаю, не столько скромность, сколько трезвость и стратегия свободы. В том числе и свободы выбора, где стоять запятой в момент «казнить нельзя помиловать».

— Трудно ли проявлять сдержанность, когда кто-то из писательского сообщества безмерно раздражает чванством?

— Поскольку я не в гуще писательского сообщества, мне нет дела до абстрактных носителей этого рода глупости. С чего бы вдруг, если мы не сталкиваемся за одним столом? А среди моих друзей-поэтов и просто друзей вопиющего чванства как-то не замечала.

— «Вот-вот сорвется время с петель…», «Себестоимость воздуха ниже нуля…» В каких ритмах бьется ваше внутреннее время?

— О, вы попали в мою болевую точку. Календарное время для меня всегда внезапно, словно укол иглы. Наверное, потому, что оно конечно. Скажет дочка посреди дня: «Так, уже четыре часа!» — и я, хотя мне торопиться некуда, никакое дело срочное не горит, напрягаюсь ужасно. А внутреннее время абсолютно нелинейно, и вообще не вполне время — ближе к слову «навсегда». В каких ритмах оно бьется, трудно выразить. Пожалуй, это внешнее время бьется о него и разбивается, отсюда ритмы.

— Вы сами открыто пишете в стихах о прикровенном — о вере.