За кулисами литературного текста. «Во вкусе умной старины»

В предыдущей статье предлагаемого цикла рассматривались вопросы, связанные со столь обычной в художественной литературе ситуацией дороги [Цимбаева 2024]. В данной работе описываются некоторые из бесчисленных проблем, обусловленных самим фактом жизни в домах середины XVIII — начала XX века, но не упоминавшихся писателями указанного периода как слишком привычные для их современников. Можно даже признать, что дорожная тема на страницах произведений встречается чаще, чем домашняя. Только в исторических романах или в описаниях непривычного читателям-современникам жилища (бедных лачуг, роскошных дворцов или пещер разбойников) авторы уделяли внимание собственно повсе­дневному быту персонажей. Знакомый же большинству быт был им малозаметен. Лишь немногие писатели, как Пушкин или Джейн Остин, умели заметить значительное в общепринятых мелочах.

Однако, сознаваемые или нет, различные стороны домашнего быта, включая просто предметы мебели, обои и свет, нередко прямо влияли на жизнь, здоровье и смерть персонажей. В полюбившемся многим поколениям детей рассказе А. Куприна «Слон» (1907) болезнь маленькой девочки бессимптомна: «У нее ничего не болит и даже нет жару. Но она худеет и слабеет с каждым днем». Доктор ставит диагноз в духе послереволюционной апатии интеллигенции, которая на детей распространяться не могла: «Поймите же, что ваша дочка больна равнодушием к жизни, и больше ничем…» Разумеется, Куприн не описывал случай из врачебной практики, но как вообще могла возникнуть странная идея угасания ребенка от скуки? Была ли это фантазия на злобу дня или аллегория (хотя и напечатанная в детском журнале)? Или история имела опору в окружавшей писателя реальности? Имела, и не одну.

«Отменно прочен и покоен»

Прежде чем обратиться к вопросам жизни и смерти, попробуем оценить общее устройство домов, где обитали герои произведений середины XVIII — начала XX века и их прототипы или сами авторы. Красивые, часто просторные дома рассматриваемого времени имели множество особенностей с точки зрения удобства проживания. Пушкинское описание имения Онегина: «Почтенный замок был построен, / Как замки строиться должны: / Отменно прочен и покоен / Во вкусе умной старины» — дано как бы глазами молодого человека, для которого полувековая давность — уже древние времена. В действительности дворянские усадьбы в России начали строить по образцам европейского барокко, а позже классицизма не ранее середины XVIII века. А. Болотов, чьи воспоминания цитировались в другой статье данного цикла [Цимбаева 2022c], одним из самых первых начал в 1760-е годы перестраивать дедовскую избу в приличный дворянину дом. В своих записках он много места уделил идее и ходу этой перестройки, дал план дома, который представлял, по сути, сильно увеличенную избу [Болотов 1993: 233–245, письмо 107]. Его невеста с матерью жили в сдвоенной крестьянской избе, вросшей в землю и покосившейся, — и носили там туалеты с кринолинами! Подобные избы стояли до середины XVIII века и полностью сносились потомками прежних владельцев, не ограничивавшихся, как Болотов, полумерами.

Основной период строительства дворянских гнезд в России пришелся на 1770–1812 годы (после Отечественной войны новое строительство было редкостью из-за всеобщего безденежья), что и определило их стилистическое единство. Поэтому усадебный дом Онегина мог быть выстроен в лучшем случае его прадедом, а судя по описанию интерьеров в стиле екатерининского времени — скорее дедом.

Более поздний виток строительства усадеб пришелся на эпоху модерна, но примеры их немногочисленны.

Французские поместья полностью перестраивали чуть раньше, с конца XVII века, подражая стилю Версаля, однако они редко попадали в художественные произведения, ведь центром притяжения для «лучшего общества» и для писателей веками оставался Париж.

Напротив, для англичан именно загородные дома, а не лондонские квартиры или даже особняки были любимым местом жизни и, соответственно, местом действия романов. «Красивое современное здание» (как в «Гордости и предубеждении» Дж. Остин), целиком и наново построенное в неоклассическом (палладианском) стиле, было исключением в данный период, причем малопочтенным: возникает подозрение, не разбогатевший ли плантатор-работорговец из Вест-Индии или индийский «набоб» его владелец. Особняк подлинно благородного семейства рос как генеалогическое древо:

Позднейшие обитатели добавляли все новые и новые пристройки, соответственно потребностям своих семей, а так как это делалось с равным пренебрежением к удобствам внутри и архитектурной законченности снаружи, вся постройка имела вид скопища зданий, внезапно застывших на месте в самый разгар контрданса¹.

Получавшийся результат был живописен, по-своему гармоничен, создавал впечатление «родового гнезда чистокровного, истинного, доблестного дворянства»².

Однако внутри возникало множество запутанных, продуваемых сквозняками переходов и лестниц, и в этом смысле нет разницы между готическим домом XIV–XVI веков в «Антикварии» В. Скотта, строившимся веками разностильным Донуэлл­ским аббатством мистера Найтли в «Эмме» Дж. Остин и явно неоготическим (начала XIX века) особняком в «Холодном доме» Ч. Диккенса.

Главной особенностью русских и французских домов и квартир в столицах была анфиладная система с насквозь проходными комнатами, что исключало малейшую возможность уединения. Домашняя жизнь полностью подчинялась общественной, все комнаты оказывались доступны для приема гостей безотносительно к достатку владельцев. Хозяйка знаменитейшего в течение полувека литературного салона мадам Рекамье спала в гостиной на своей увековеченной великими художниками кушетке; в усадьбе Осиповых в Тригорском (ставшей известной как «дом Лариных», хотя не совсем справедливо) хозяйка также спала в гостиной, ее сын — на диване в кабинете, в этой же анфиладе спала А. Керн, приезжая погостить. Поэтому тайные свидания можно было устраивать только в торцовых комнатах анфилады, но и там они оставались небезопасными, так как двери в анфиладах никогда не имели замков³.

Вне анфиладной системы непонятна так называемая устная новелла Пушкина (безотносительно к ее реальному авторству и достоверности эпизода) о свидании поэта с графиней
Финкельмон, когда единственный выход для любовника из спальни хозяйки вел через комнату ее мужа⁴. Только комнаты, отведенные детям и девицам, закрывались для посещений. В Тригорском комната Евпраксии Вульф («Зизи, души моей кристалл») вынесена на черную половину ради уединения. Такова и комната Софьи в «Горе от ума» [Цимбаева 2003: 103–108].

Английские дома и квартиры были всегда вертикальны — и в деревне, и в городе. Даже лесной домик в «Любовнике леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса имел две комнатки, одна из которых на втором этаже, хотя дешевле и проще было бы построить их рядом. Дом в Лондоне сопоставим по размеру с парижской или петербургской квартирой, только поставленной вертикально и с отдельным входом с улицы. Каждая комната была изолированной, запиралась, гости допускались только в некоторые. Расплачиваться за такую планировку приходилось непрерывным хождением по узким лестницам в пределах дома и даже квартиры (например, квартира Холмса на Бейкер-стрит охватывала фрагментарно три этажа, часть которых занимали другие жильцы, что было характерно для всех многоквартирных домов Лондона⁵).

«Двойные окна, камелек…»

Нынешнее впечатление о сохранившихся особняках, превращенных в музеи, не отражает реальность прошлого. Толстые, прочные стены и высокие, просторные помещения с элегантной меблировкой привлекательны только на вид. Прежде всего жилье было сырым. Английские дома обогревались, но не протапливались, воздух был теплым только у камина. В спальнях камин зажигали только перед сном и утром перед вставанием: возня горничной у камина в восемь часов утра будит персонажей половины английских романов XIX века, но без этого подниматься с кровати было бы мучительно. Во французских домах камины зажигали совсем редко из экономии. Д. Фонвизин был потрясен, застав французскую маркизу за обедом с сыном и горничной на кухне:

Она же без всякого стыда отвечала мне, что как нет у нее за столом людей посторонних, то для экономии, чтобы не разводить огня в камине столовой комнаты, обедает она на поварне, где в очаге огонь уже разведен. Жаловалась мне, что дрова очень дороги… [Фонвизин 1893: 350]

В России топили хорошо, но только при хозяевах; редкие семьи безвыездно жили в усадьбе, не уезжая надолго в гости, на сезон в город и т. д. (и, соответственно, из города в деревню); обычно дом пустовал по полгода или вообще годами. Так, семья, приехавшая из Парижа в русскую деревню на самое короткое время в «Вишневом саде», должна была найти его отсыревшим и пропахшим плесенью. Заботливый Фирс рад был бы постоянно топить дом, но средств на это не имел; Варя из экономии, конечно, не топила пустующие комнаты. Топливо представляло солидный расход повсюду, кроме русских усадеб, окруженных собственными лесами. В контрактах обязательно указывалось, включены ли дрова в оплату; например, требование актера в водевиле Д. Ленского «Лев Гурыч Синичкин»: «Две тысячи, квартира, дрова, свечи и два бенефиса» (действие V, явление 6). Впрочем, даже в крепостные времена в доме среди северного леса у Онегина «перед камином стол накрыт» не только для уюта, но и для лучшего использования тепла. К концу трапезы

Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит.

Другими словами, стало холоднее в комнате, хотя и обогреваемой дополнительно печью в другом ее углу (если принять за дом Онегина интерьеры Михайловского Пушкиных).

Дрова или уголь экономили, отапливая комнаты в меру их использования. Обитатели дома весь день совместно переходили из комнаты в комнату (гостиную, столовую, даже гардеробную). Особенно характерно это было для Англии, что и отражено во многих английских художественных текстах. Хозяин дома мог позволить себе уединиться в кабинете или библиотеке, но чаще и он проводил время с семьей. Не возбранялось сидеть в одиночестве, но в нетопленом помещении, поэтому комнаты выстуживались и отсыревали.

Была еще одна причина сырости. Свечи, керосин и особенно газ выделяли водяной пар как продукт горения. Испуская теплоту, они нагревали помещение, но не высушивали. Сырость текла по стенам равно императорских дворцов (они-то как раз очень редко посещались владельцами) и бедных домишек, обитателям которых не хватало средств на топливо, покрывала их грибком и плесенью, нередко замерзая зимой до инея (даже в роскошном Версале!).

«Оставьте град неугомонный»

В XIX веке два города можно было бы назвать мегаполисами: Лондон (округленно 950 тыс.

1. В. Скотт, «Антикварий», гл. 3 (перевод с английского Д. Горфинкеля).[↩]
2. Дж. Остин, «Эмма», кн. III, гл. 6 (здесь и далее роман цитируется в переводе с английского М. Кан).[↩]
3. На это жаловался привычный к английской планировке Байрон, описывая свои свидания с Терезой Гвиччиоли: «Двери без засовов, черт бы их побрал!» (перевод с английского З. Александровой; письмо Р. Б. Хоппнеру от 20 июня 1819 года [Байрон 1963: 171]).[↩]
4. См.: [Цявловский 1922].[↩]
5. Подробнее об этом см.: [Чернов 2013: 36–50].[↩]