№3, 1984/Жизнь. Искусство. Критика

Творческие искания А. Н. Толстого и литература 20-х годов

Среди писателей, внесших заметный вклад в советскую литературу, А. Толстому принадлежит особое место. Ему пришлось пройти через испытание эмиграцией, что, вполне естественно, не могло не осложнить процесс приобщения к литературе первого государства социализма, ее идейно-эстетическим принципам.

Нетрудно понять литературоведов, которые говорят о длительном периоде «вживания» Толстого в современность, периоде поисков своего места в литературном процессе 20-х годов, с мучительным преодолением ошибок и противоречий.

Несомненно, и ошибки и противоречия имели место, и порою – весьма существенные. Нимало не стремясь умалить их, следует все же в большей мере учитывать реальные факты жизни и творчества писателя и его отношение к молодой советской литературе в их реальной обусловленности изумительным своеобразием, неповторимостью, если угодно – парадоксальностью культурной жизни послеоктябрьской поры. А за этим в свою очередь неповторимое своеобразие времени с его социальной многоукладностью, пестротой идеологических тенденций…

В этой статье автор хотел бы поделиться мыслями о том, в каких формах протекали творческие искания Толстого в 20-е годы н какую роль сыграли в этом процессе контакты писателя с молодой советской литературой.

Как известно, связь художника с литературным процессом может выражаться в различных формах. Это и непосредственные связи с современниками, и открытое провозглашение своих творческих принципов, и восприятие литературно-критических оценок и т. д. В конечном счете все это приводит к тому, что совокупный художественный опыт современности определенным образом влияет на творческое мироощущение художника. В таком случае его индивидуальная манера воспринимается уже не только как «следствие» таланта со всеми присущими ему особенностями, но и как своеобразная косвенная «проекция» литературного процесса, его продукт. Разумеется, невозможно при этом идеи современности брать в «химически чистом» виде. На писателя воздействует и прежняя отечественная традиция (классика XIX века), и искания западных литераторов (в дальнейшем этих вопросов мы коснемся лишь попутно- важно помнить о комплексности, синтетичности художественного опыта, даже если разговор ведется всего лишь об одном из его слагаемых).

Преодолевая ограниченность своего мировоззрения, Толстой уже в 20-е годы перерабатывает написанную в эмиграции первую часть трилогии («Сестры») и создает вторую – роман «Восемнадцатый год». В конце десятилетия он приступает к роману о Петре I.

И «Хождение по мукам», и «Петр I» – классические произведения советской литературы. Но путь писателя к ним не был гладким не только в идеологическом плане (на что по вполне понятным причинам обращается внимание в первую очередь), но и в отношении способов художественного обобщения жизненного материала.

Искания Толстого 20-х годов в образно-стилевой сфере таят немало, на первый взгляд, неожиданного, но обусловлены эти неожиданности своеобразной логикой литературного процесса, многообразием и противоречивостью его форм.

Как известно, Толстой решительно порвал с эмиграцией в апреле 1922 года («Открытое письмо Н. В. Чайковскому»). Поводом для запроса со стороны Чайковского послужило сотрудничество писателя в сменовеховской газете «Накануне», которая начала выходить в Берлине 26 марта 1922 года. Нет нужды характеризовать здесь ни сменовеховство как течение, ни его главный печатный орган в целом – все это уже сделано исследователями1 (хотя до сих пор в литературоведческих работах не обходится без всякого рода неточностей, и нередко весьма существенных). Коснемся одного вопроса – о литературном приложении к «Накануне», которое издавалось под редакцией Толстого.

Один перечень имен авторов, публиковавшихся на страницах приложения, говорит сам за себя: М. Горький, К. Федин, Вс. Иванов, С. Есенин, В. Катаев, М. Булгаков, В. Лидин, И. Соколов-Микитов, Н. Асеев, Б. Ромашов, К. Чуковский, А. Грин, Б. Пильняк, А. Неверов, Г. Шторм, М. Волошин и др. При бесконечном многообразии индивидуальных, а порою и мировоззренческих различий ях объединяло одно: это были советские писатели.

В приложении к «Накануне» опубликованы такие значительные произведения, как, к примеру, рассказы Федина «Сад» в Вс. Иванова «Дитё», лирический шедевр Есенина «Не жалею, не зову, не плачу…». «Записки на манжетах» Булгакова…

Есть все основания полагать, что благодаря усилиям Толстого приложение к «Накануне» стало зарубежным органом молодой советской литературы. Оно распространялось во многих европейских странах, прежде всего славянских, знакомило культурную общественность с достижениями молодой советской литературы. Надо ли особо оговаривать, что тем самым наносился основательный урон литературе эмигрантского лагеря, специализировавшейся на создании антиреволюционных сочинений.

К сожалению, до сих пор о литературном приложении к «Накануне» в работах о Толстом, да и в общих трудах по истории советской литературы сказано очень мало. Уникальное издание это может и должно стать предметом специального исследования.

Публиковавшиеся на страницах приложения к «Накануне» произведения, вполне естественно, были предметом самого пристального и заинтересованного внимания его редактора. И так – регулярно, из недели в неделю, на протяжении почти полутора лет. Знакомство со всеми этими произведениями имело неоценимое значение для Толстого-художника, для определения им собственных творческих ориентации.

Разумеется, в принципе невозможно с абсолютной точностью охарактеризовать роль того или иного фактора в формировании творческих замыслов данного писателя – все здесь переплетается очень тесно. И все же вряд ли мы ошибемся, если скажем, что без опоры на коллективный опыт молодой советской литературы было бы невозможно столь стремительное рождение в Берлине летом-осенью 1922 года романа «Аэлита» с одним из первых образов нового героя в нем.

Иными словами, ранняя советская проза выступала по отношению к творчеству Толстого уже в начале 20-х годов в роли важного и постоянно действующего формообразующего фактора.

Та широкая издательская деятельность, которую развернул Толстой в Берлине, была бы невозможна без прямых и прочных контактов с советскими литераторами, с печатными органами, выходившими в России. Многие произведения Толстой получал по почте, или через Горького, или непосредственно от авторов, если им случалось приехать в Берлин (а такая возможность стала представляться все чаще после Генуэзской конференции, состоявшейся в апреле 1922 года).

Но особенно большую и систематическую помощь оказывал Толстому редактор ведущего советского литературно-художественного журнала «Красная новь» А. Воронский. Он обнаружил удивительную прозорливость и вступил в переписку с Толстым сразу после публикации «Открытого письма Н. В. Чайковскому» и перепечатки его «Известиями» 2. Многие из перечисленных выше писателей были постоянными авторами «Краевой нови».

Не только Воронений по достоинству оценил решительный поворот Толстого в сторону Республики Советов и ее литературы. В высшей мере знаменателен и такой исключительно важный в жизни Толстого факт. В 1922 году при ЦК РКП(б) была создана комиссия по объединению писателей в единое общество под председательством заместителя заведующего Агитпропом ЦК Я. Яковлева. Толстой, продолжавший жить в Берлине до конца июля 1923 года, еще той же знаменательной весной 1922 года был включен в списочный состав общества. Более того – в состав его Оргбюро! 3

Это ли не показатель мудрости и прозорливости тех, кто проводил ленинскую политику консолидация сил интеллигенции.

Особое место в личных и творческих контактах Толстого с писателями занимают определяющие фигуры литературного процесса – Горький, Блок, Маяковский. Отношения с ними складывались в каждом случае глубоко индивидуально, не были лишены трудностей, порою драматических (Толстой – Маяковский) 4. Нет сомнения, однако, в том, что каждый из названных писателей оказал определенное благотворное воздействие на Толстого, на характер его творческого мироощущения. Говоря о подобного рода «влиянии», не следует, разумеется, упрощать вопрос, сводя все к перекличкам формальных решений. Творчество каждого помогало Толстому быстрее вырабатывать свои принципы художественного освоения действительности.

Целесообразно более глубокое изучение связей А. Толстого и с такими писателями, как С. Есенин, Б. Пильняк, И. Эренбург, К. Федин, М. Булгаков, В. Катаев, К. Чуковский, а также В. Лидин, Н. Никитин, Ю. Олеша и др. Анализ некоторых из них показывает обоюдную важность подобных контактов, предостерегает против опасности впасть в односторонность при решении сложных вопросов5.

Контакты писателя с современниками имеют и прямые и обратные связи. Пример Толстого еще раз убеждает, как порою удивительно, можно сказать, непредсказуемо складывались реальные творческие отношения писателей в жизни. Казалось бы, что общего могло быть у литератора, жившего в эмиграции, и автора одного из первых романов о революции, где не только выведен образ народного героя, но и впечатляюще показана роль партии (Д. Фурманов и его роман «Чапаев»)? Между тем известно, что Фурманов прочитал «Аэлиту» Толстого в журнальном варианте (конец 1922 – начало 1923 года, когда автор еще продолжал жить в Берлине), она произвела на него глубокое впечатление. Мнение Фурманова решительно расходилось с теми оценками, которые были обычным явлением в критике первой половины 20-х годов. Г. Лелевич, например, писал: «Алексей Толстой, аристократический стилизатор старины, у которого графский титул не только в паспорте, но и в писательской чернильнице, подарил нас «Аэлитой», вещью слабой и неоригинальной» 6.

Фурманов в обзоре первых номеров «Красной нови» отзывался об «Аэлите» как о лучшей вещи, в которой художественная правда предстает с поражающей силой. Сколь внимательно следил Фурманов за творческим развитием Толстого, свидетельствуют опубликованные лишь частично заметки, содержащие как размышления самого Фурманова, так и краткие конспекты статей критиков о Толстом7.

Видел Фурманов и недостатки романа. Так, ему оставалось глубоко чуждо использование религиозной символики в журнальной редакции романа. Отчетливо различая ограниченность мировоззренческого кругозора красноармейца Гусева, писатель-коммунист в первую очередь оценил в нем черты реального сына своего времени, живую личность, противоположную схемам, создававшимся по канонам пролеткультовской идеологии. Так что параллели, проводившиеся ранее Л. Поляк между Гусевым и Чапаевым, имеют вполне конкретную почву.

Связи писателя с советской литературой обрели качественно иной характер после его возвращения на родину летом 1923 года. Перед Толстым открывались неизмеримо большие возможности движения по пути выработки нового метода, эстетическая природа которого отвечала бы характеру формирующихся в России социальных отношений.

Несмотря на то, что современники (например, Сергеев-Ценский) предсказывали Толстому как прозелиту весьма благожелательный прием в России, пролеткультовски-лефовская критика (а она была

преобладающей) встретила писателя крайне враждебно. В первом номере журнала «На посту» появилась рецензия Береснева на повесть «Лунная сырость» (вышедшую, кстати говоря, в Советской России). «Для нас ясно, – декларировал критик, – что всякие Толстые, как бы они ни меняли свои вехи, останутся бывшими писателями: новая жизнь – чужда их пониманию…» 8.

Одни из редакторов «На посту», Г. Лелевич, следующим образом излагал программу журнала на одном из первых совещаний, посвященных политике партии в области литературы. «Остатки буржуазной дворянской литературы, продолжающие доживать свои дни за границей, все больше просачиваются в СССР и воссоединяются с отдельными внутренними эмигрантами. Эта литература во всех своих оттенках – от явно контрреволюционных (Гиппиус, Бунин, Мережковский) до кающихся дворян (Ал. Толстой) и кающихся и некающихся мистиков (Андрей Белый) – враждебна рабочему классу и не может не встретить самого резкого отпора со стороны партии» 9.

К счастью, подлинно партийное понимание тенденций литературного процесса было совсем иным, в чем Толстой уже мог убедиться ранее. Левацко-заушательские наскоки критики не могли повлиять на него, что-либо изменить в сделанном им выборе. Сразу же по возвращении на родину Толстой публикует две статьи-декларации, программный характер которых очевиден. Первая из них – «О читателе». Развивая дальше дорогие ему мысли о зависимости искусства от характера нарождающихся в обществе потребностей. Толстой подчеркивает необходимость создания произведений подлинно демократической направленности, рассчитанных на хозяина Земли и Города. В другой статье – «Задачи литературы» – развиваются идеи первой. Самой жизнью, грандиозными изменениями в ней обусловлены принципы нового искусства в послеоктябрьской России.

Толстой решительно выступает против натурализма, получившего довольно широкое распространение в первые годы после революции, против гипертрофии физиологизма и ползучей описательности, за возвышенную окрыленность искусства. Главную его задачу он усматривает в «чувственном познании Большого Человека». «Герой! Нам нужен герой нашего времени, – восклицает автор в заключение статьи. – Героический роман. Мы не должны бояться, широких жестов и больших слов» 10. Отсюда «невозможен более, непереносим какой-то – прочно установившийся – патологически половой подход к Революции, – «нутряной». Сокровищ Революции нельзя более разворовывать… Теплушки, вши, самогон, судорожное курение папирос, бабы, матерщина и прочее, и прочее, – все это было. Но это еще не революция. Это явление на ее поверхности… Революцию одним «нутром» не понять и не охватить. Время начать изучать революцию, – художнику стать историком и мыслителем» (XIII, 296).

Толстой выразил исторически назревшую потребность в художественном отражении не внешней «экзотики» революции, а ее внутреннего содержания, ее движущих сил, тех изменений эпохального порядка, которые несла она в область человеческих взаимоотношений.

Какие же конкретные явления молодой послеоктябрьской литературы заставляли Толстого столь темпераментно выступать против натурализма? Прежде всего произведения Пильняка, в которых признание революции сопровождалось изображением ее как хаоса (метод Пильняка Толстой в 30-е годы назовет «диким импрессионизмом» 11). По-видимому, критические соображения Толстого относятся также и к повести А. Малышкина «Падение Дайра» (опубликована в первой книжке альманаха «Круг» за 1923 год) 12.

Проникнутая бесспорно искренним и неизмеримо более последовательным, чем у Пильняка, стремлением воспеть подвиг народа, повесть Малышкина отразила в себе и противоречия и недостатки развития советской прозы той поры. В ней преобладает изображение массы как силы стихийной, протест которой выливается в эмоциональный порыв, не имеющий характера сколь-нибудь классово осознанного действия. Отсюда – натурализм многих сцен. Все это вместе взятое давало основание Толстому назвать такой подход к изображению революционной действительности «нутряным».

Итак, Толстой выступал против различных форм натурализма, за одухотворенное отражение революционной действительности. Однако далеко не всякая укрупненность образа устраивала его. Он чутко реагировал на малейший отрыв образа от земной первоосновы, неизменно выступал против абстрактности, схематической отвлеченности, против той худосочной условности, за которой таилась слабая связь с жизнью (как во многих стихах поэтов Пролеткульта).

Наконец, Толстой выступает против мелочного бесстрастного фактографизма, за искусство глубоких обобщений, соответствующих его эстетической природе. Он критикует распространенную в то время разновидность повести, которую называет «летописной». Авторы таких произведений видели свою задачу в том, чтобы запечатлеть ход событий, передать черты обстановки, быта. Но «наши внуки, когда будут читать эти летописные повести, ничего из них не узнают, кроме частных фактов, фактов… Человек, прошедший огненные туманы Октября, – живой тип революции, останется невоплощенным призраком в повестях нашего времени. Летописное дело будет выполнено дурно» (XIII, 284). Метод, при помощи которого могут быть созданы типы широких социально-эстетических обобщений, Толстой и предлагает называть монументальным реализмом.

Напомним, что статья «Задачи литературы» опубликована в 1924 году, а отражает она все возрастающую творческую устремленность Толстого на продолжение эпопеи о революции и исторического романа о Петре I.

Тяга к эпичности характеризует в это время творчество многих художников. Невзирая на скептические прогнозы критики, монументальные полотна создают Горький, Федин, Леонов. Фурманов, Серафимович, Сергеев-Ценский и многие другие писатели.

  1. См., например, труды историков: С. А. Федюкин, Борьба с буржуазной идеологией в условиях перехода к нэпу, М., «Наука», 1977; Л. К. Шкаренков, Агония белой эмиграции, М., «Мысль», 1981.[]
  2. См. письма А. Толстого А. Воронскому. – Архив А. М. Горького. П-ка «Красная новь», 1 – 79 – 1.[]
  3. Центральный партийный архив (ЦПА) при Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, ф. 17, оп. 60, ед. хр. 175.[]
  4. За неимением возможности подробно характеризовать контакты этих писателей с Толстым автор вынужден ограничиться ссылкой на ранее опубликованные работы; В. Р. Щербина, А. Н. Толстой и А. М. Горький (Из истории литературных отношений). – «Известия АН СССР. Отделение литературы и языка», 1955, вып. 1; И. Щербакова, М. Горький и А. Толстой в Берлине (1921 – 1923 гг.). Материалы к спецсеминару «Творчество А. Н. Толстого», Свердловск, 1961; В. И. Баранов, М. Горький в «новый Толстой». – В сб.: «М. Горький и русская литература», Горький, 1970: его же, Революция – космос – любовь. – В кн.: «Революция и судьба художника», М., «Советский писатель», 1967; его же, Загадка одного прототипа (Бессонов – Блок). – «Звезда», 1980, N 10.[]
  5. См.: В. Баранов, Роман и время («Белая гвардия» М. Булгакова – «Хождение по мукам» А. Толстого). – В его кн.: «Время – мысль – образ», Горький, Волго-Вятское книжное изд-во, 1973.[]
  6. Г. Лелевич, 1923 год. Литературные итоги. – «На посту», 1924, N 1 (5), с. 79.[]
  7. РО ИМЛИ, ф. 30, оп. 1. «Ал. Толстой. Заметки».[]
  8. «На посту», 1923, N 1, с. 188.[]
  9. ЦПА, ф. 17, оп. 60, ед. хр. 439.[]
  10. А. Н. Толстой, Полн. собр. соч., т. 13, М., Гослитиздат, 1949, с. 282, 288. В дальнейшем ссылки на это издание – в тексте статьи.[]
  11. Алексей Толстой, Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, М., Гослитиздат, 1961, с. 359.[]
  12. К такому выводу заставляют прийти буквально текстуальные совпадения в приведенной цитате и в некоторых сценах повести. «Из грязных теплушек валил дым: топили по-черному, разжигая костры на кирпичах, прямо на полу… За водокачкой стояли телеги с мясом и тушами, бабы с горшками и тарелками, в которых было теплое – жирный борщ с мясом, стояли с салом, коржами, молоком…» Или из другой сцены: «В сумерках, жидко дрожавших от множества костров, шли горбатые от сумок, там и сям попыхивая огоньками цигарок… В избах набились вповалку, до смрада: в колеблющейся тусклости коптилок видно было, как валялись по избам, во полу, едва прикрытому соломой, стояли, сбиваясь головами у коптилок, выворачивая белье и ища насекомых. Между изб пылали костры; и там сидели и лежали, варили хлебово в котелках, ели и тут же, в потемках, присаживались испражниться; и вдоль улиц еще и еще горели костры, галдели распертые живьем избы, и смрадный чад сапог, пота ног, желудочных газов полз из дверей. Это было становье орд, идущих завоевывать прекрасные века» (А. Малышкин, Сочинения в 2-х томах, т. 1, М., «Правда», 1965, с. 137, 131 – 132).[]

Цитировать

Баранов, В. Творческие искания А. Н. Толстого и литература 20-х годов / В. Баранов // Вопросы литературы. - 1984 - №3. - C. 64-87
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке