Т. Г. Лазарева. История средневековой Шотландии в песнях. Вальтер Скотт. «Песни Шотландского Пограничья»

После падения железного занавеса стало модно менять устоявшееся в русской традиции и привычное для русского слуха произношение имен западных писателей, приближая его к «правильному» произношению: не Бэньян, а Баньян, не Рёскин, а Раскин, не Гораций, а Хорэс Уолпол. Однако никому пока не пришло в голову назвать Уолтером Вальтера Скотта. Думается, причина в том, что Вальтер Скотт, о котором в России так много написано, сегодня кажется объектом только готового хрестоматийного знания.

Сравнительно небольшая по объему книга о Вальтере Скотте курганского литературоведа Татьяны Лазаревой на первый взгляд посвящена проблеме достаточно узкой. Автор ставит перед собой задачу показать внутреннюю целостность трехтомника «Песни Шотландского Пограничья», выпущенного Скоттом в 1802 — 1803 годах. Издание соединило в себе шотландский фольклор, собранный писателем и его товарищами, стилизации народных баллад, вступительные статьи и комментарии, написанные Скоттом. Традиционно оно рассматривается как отправная точка для дальнейшего творчества поэта и романиста. Т. Лазарева полагает, что «Песни Шотландского Пограничья» не только имеют самостоятельное значение, но и — ни много, ни мало — дают возможность заново открыть «шотландского чародея». Чтение ее книги убеждает: уверенность автора оправданна.

Вальтер Скотт представлен Т. Лазаревой как писатель, способ мышления которого во многом неожиданно близок современному. При этом он укоренен в своей стране и своей эпохе. В книге подробно описаны явления, вне которых невозможно понять «Песни Шотландского Пограничья»: шотландская книгоиздательская политика конца XVIII века, шотландское Просвещение и две порожденных им исторических школы — «философской истории» и антикварная, кельтское Возрождение, немецкий предромантизм. Вальтер Скотт — собиратель баллад — действовал как антикварий, с энтузиазмом изучающий старинные рукописи. С другой стороны, фигура писателя — профессионального филолога — хорошо знакома нашему времени. На страницах монографии перед читателем предстает Скотт-фольклорист, собравший и опубликовавший материалы, ценность которых признается и сегодня. Занятия фольклористикой не были, как часто думают, только первой ступенью, началом, позволившим Скотту перейти к собственному творчеству. Работу с шотландскими народными балладами он не прекращал всю свою жизнь, дополнял сборник новыми текстами, расширял вводные статьи и примечания, записывал мелодии, на которые исполнялись баллады, писал статьи и рецензии на сборники фольклора. Уровень его компетентности при этом был достаточно высок: Скотт одним из первых начал публиковать песни, не существующие в рукописи, и комментировать их.

Т. Лазарева возражает против точки зрения, утвердившейся в отечественном литературоведении под влиянием выдающегося исследователя творчества Скотта Б. Реизова. Реизов считал, что в «Песнях Шотландского Пограничья» писатель преследовал цели чисто литературные. Лазарева пишет о «научном характере трехтомного сборника народных баллад» и в подтверждение ссылается на впечатляющий научный аппарат, включающий предисловие, которое по сути является обширным научным трактатом, вводные статьи к балладам, исторические и географические комментарии к стихотворениям и отдельным балладным стихам (с. 47). «Песни Шотландского Пограничья» были для Скотта трудом историческим, воскрешающим средневековую Шотландию «такой, какой ее видел народ» (с. 5). В своем увлечении историей Скотт избирает аспект, который на современном языке мог бы быть назван этнологическим: оставляя в стороне большую историю, он обращается к преданиям и обрядам, суевериям и верованиям, быту шотландцев как формам культурной самоорганизации этнического сообщества. Вот почему трехтомник должен прочитываться целиком, прозаическая часть так же внимательно, как поэтическая. Т. Лазарева знакомит русскоязычного читателя с «Введением» к изданию 1802 года, с предисловиями и комментариями к целому ряду баллад. Она представляет «Песни Шотландского Пограничья» как книгу, обладающую композиционным единством. Предисловия, примечания, комментарии, по мысли исследовательницы, не просто систематизируют информацию о географических, исторических, этнографических, бытовых реалиях, они «вступают в диалог» с поэтическим текстом (с. 160), создавая эффект соединения разновременных культур (времени события баллады, времени исполнения, времени комментирования), столь блистательно осуществленный в романах Скотта. В результате баллады оживают, выстраиваются в картину, перестают быть для читателя более или менее загадочными осколками архаического сознания.

Скотт отобрал для трехтомника только те баллады, что возникли на границе между Шотландией и Англией. Актуальная сегодня тема взаимоотношений между разными народами, их сосуществования при условии сохранения этнических особенностей была важнейшей для всего творчества писателя. Как говорится во «Введении» к «Песням Шотландского Пограничья», Скотт предпринимает этот труд, чтобы «внести свой вклад в создание истории <…> страны, отличительные черты в образе и характере которой ежедневно исчезают и растворяются в образе жизни, предложенном ее сестрой-союзницей» (с. 57-58). Баллады рассматриваются Скоттом как хранилища исторической памяти, выражающие этническое самосознание шотландцев, и как свидетельства величия шотландской культуры. С полемическим задором Т. Лазарева опровергает распространенное среди специалистов по Скотту мнение, что своими литературными достоинствами баллады в значительной мере обязаны перу мастера, с безупречным вкусом исправлявшего их несовершенства, подгонявшего подлинные баллады под каноны жанра, как они были созданы в XVIII веке. В действительности Скотт очень бережно относился к балладным текстам. Он редактировал собранное, только чтобы приспособить для публикации, обозначая вставки из других устных вариантов курсивом и оговаривая их необходимость в примечаниях. Другие исправления (к примеру, уточнения рифмы) Лазарева объясняет различием устной и письменной речи: «Фиксируя баллады на бумаге и подготавливая их к изданию, Скотт <…> вынужден был «разворачивать» предложения до «нормализованного» вида, чтобы созданный в устном исполнении образ не разрушился и не исчез» (с. 156).

Мысль о том, что «Песни Шотландского Пограничья» даже и по сегодняшним меркам работа научная, проводится в монографии очень последовательно. Но никакого смещения взгляда не возникает. Вальтер Скотт — ученый-антикварий, историк и фольклорист — остается великим поэтом. В «Песнях» три основных раздела: исторические баллады, рассказывающие об известных или легендарных событиях прошлого, романтические баллады, дающие представление о мировосприятии средневековых шотландцев, и подражания, среди которых заметное место принадлежит балладам самого Скотта. Хотя в подражаниях проявляет себя художественное мышление иной эпохи, выражается «взгляд рационального сознания на Средневековье» (с. 110), все они написаны на сюжеты утраченных баллад и призваны восполнить образовавшийся в национальной культуре пробел. Скотт и другие авторы подражаний видели себя «соавторами» средневековых менестрелей, продолжателями дела создания национальной поэзии. Фигура менестреля, барда занимала важное место в размышлениях Скотта о предназначении поэта. Т. Лазарева привлекает разнообразные материалы, позволяющие уточнить смыслы, которые он вкладывал в понятие «менестрель», проявленное в названии трехтомника («Minstrelsy of the Scottish Border»). Это полемика о менестрелях шотландских антиквариев Т. Перси и Дж. Ритсона, в которую включился Скотт, размышления о сословии бардов и его роли в кельтских странах, изложенные во «Введении» к «Песням» и в предисловии к старинному роману «Сэр Тристрам», баллада Скотта «Томас-Рифмач», в которой менестрель представлен как поэт-мистик и как пророк. Поэт видится Скотту «связующим звеном» национальной истории, через его «творчество происходит переход от прошлого к настоящему и будущему» (с. 149). Именно так Скотт ставит себе задачу, работая над «Песнями Шотландского Пограничья», и не только сохраняет национальное прошлое для будущих поколений, но и «вводит свой народ в культурный универсум Европы» (с. 171).

Из всех исследовательских микросюжетов книги хотелось бы выделить тщательно прописанную историю переводов знаменитой баллады Г. Бюргера «Ленора» (1773), сыгравшей заметную роль в развитии балладного жанра в Германии, Британии, России. Выразительны приводимые автором книги свидетельства об обвинениях в плагиате М. Льюиса и самого Бюргера. Льюис в 1796 году и двадцатью годами ранее Бюргер отвечали на нападки одинаково, ссылаясь на сюжет о женихе-мертвеце, существовавший как в английском, так и в немецком фольклоре. Однако именно Бюргер придал этому сюжету тот вид, что наиболее соответствовал вкусам эпохи, одел его «в наряд причудливого дикого воображения» (с. 38), по выражению Скотта, и тем самым способствовал увлечению читателей балладой. Не случайно «Ленора» так много переводилась на английский. С того вечера, когда Вальтер Скотт, вдохновленный услышанным от друзей переводом У. Тейлора, написал балладу, началась его история как поэта. Эффект ужаса, который поразил Скотта в «Леноре», многократно усилен в его переводе, названном «Вильям и Хелен». Характерная для баллады динамика, инфернальный характер событийного ряда в переводе Скотта блистательно проанализированы Т. Лазаревой.

Интересная по мысли, книга Татьяны Лазаревой хорошо написана, что сегодня бывает нечасто. И все же хотелось бы большей внятности в развитии мысли, например, в разделе, который посвящен специфике балладного жанра. Туманной выглядит фраза, завершающая вторую главу: «Творчество Вальтера Скотта <…> до сих пор заключает в себе аспекты, требующие серьезного изучения» (с. 110). О каких именно аспектах идет речь? Можно было бы также сказать, что автор книги грешит описательностью, но живописные подробности повседневной жизни пограничных горцев, битв при лунном свете, сведения о вере в фей и других лесных духов доставляют читателю истинное удовольствие.

О. ПОЛОВИНКИНА

г. Владимир