№1, 2010/Филология в лицах

Имманентная поэтика и поэтология имманентности

 

Книга известного саратовского филолога манифестирует тот род синтетического комментария текста, который назван «имманентным анализом», или «имманентно-интуитивной методикой» (с. 10)1.

Отметим высокозначимый акцент на интуицию как необходимое «мысленное усилие» (А. Бергсон) аналитика при работе с текстом. Еще в статье 1952 года знаменитый немецкий автор Э. Ауэрбах, отстаивая тематику новой историчности в ряду задач «гуманитарно-филологической деятельности», говорил о преимуществах «личной интуиции» в работе с такими объектами предельного объема, как мировая литература. Речь здесь идет об «историческом синтезе» как возможном итоге философского осмысления всеобщей словесности: «Исторический синтез <…> хотя он и совершенно немыслим вне научных методов и приемов в работе с материалом, все-таки может быть создан лишь на основе личной интуиции, и, следовательно, его нужно ожидать только от индивидуального автора»2.

Не будем обсуждать сомнительный пропедевтический вес интуитивистски окрашенной методики анализа. Увы, опыт интуиции так же непередаваем, как опыт любви или память смерти. Важнее другое: строгость научного дискурса в сочетании с умением «схватывать» в целом смысловое тело текста дают нам те впечатляющие результаты, суммой каковых и является книга Ю. Чумакова.

Условием искомой адекватности метода своему объекту является философическая компетентность автора, причем не столько историко-философская осведомленность имеется здесь в виду (никого этим не удивишь), сколько ясное сознание коренного — нераздельного и неслиянного — родства филологии и любомудрия как фундаментальных оснований работы гуманитария с текстом.

Не без иронии говорит об этом и автор, вспоминая реплику М. Гаспарова о пушкинских штудиях Ахматовой о «Каменном госте»: «…классика околонаучного интуитивизма» (с. 12). Но далее несколько неожиданное: «…философия в принципе околонаучная дисциплина» (там же). Вряд ли философы согласятся с таковой дефиницией, они тут же отомстят чем-нибудь вроде: «а филология — не околотекстовая дисциплина?».

Однако недаром в авторском предисловии припоминается статья А. Скафтымова 1923 года «К вопросу о соотношении теоретического и исторического рассмотрения в истории литературы». Имя Скафтымова, значимое и само по себе, нудит к выстраиванию целого ряда блестящих имен отечественных филологов и, что чрезвычайно важно, свободных мыслителей и профессиональных философов, вольно или невольно связавших свою судьбу с молодым Саратовским университетом.

Саратов в 1910-1940-е годы — прибежище универсально одаренных аналитиков мировой литературы, исследователей духовно-социальных ситуаций, герменевтиков исторической жизни прошлого и настоящего. Скафтымов трудится здесь со дня основания в 1917 году историко-филологического факультета; Н. Пиксанов в 1917-1921 годах профессорствует на кафедре русского языка и литературы. Возникает Общество литературоведения (1928-1931) со своим печатным органом — сборниками «Литературные беседы» (1929, 1930). Председатель научного сообщества С. Франк — первый декан историко-филологического факультета (1917-1918), успевший пройти часть своего пути «от марксизма к идеализму», уже известный как один из авторов «Вех» (1909), переводчик Виндельбанда, Фишера и Шлейермахера — был в Саратове до осени 1921 года. Ведущие участники Общества — В. Жирмунский и Н. Пиксанов3. Военные годы Второй мировой прошли в Саратове для Б. Эйхенбаума. Лингвисты М. Фасмер (с 1917-го) и Н. Дурново (почетный член Московского лингвистического кружка в 1920 году), этнографы и фольклористы Ю. и Б. Соколовы, Е. Покусаев — все эти люди в разное время работали на формирование и сохранение научных традиций факультета. Если прибавить к этому еще одного неокантианца — В. Сеземана (1917-1921), который вместе с Франком в 1920 году приветствовал в стенах университета медиевиста и философа Г. Федотова, в недавнем прошлом — редактора-издателя журнала «Свободные голоса» (1918), органа философско-религиозного кружка А. Мейера «Воскресение», куда вхожи были Д. Лихачев, Л. Пумпянский и М. Бахтин, — список оказывается более чем достаточным, чтобы представить себе степень духовной напряженности, которая определяла интеллектуальный климат саратовского ученого оазиса (или, как сказал бы В. Топоров, «урочища»). С будущими коллегами из ЛГУ, эвакуированными в Саратов, уже и сам Юрий Николаевич, студент СГУ, мог общаться в 1944 году напрямую; его рассказы о Г. Гуковском с теплотой вспоминает Б. Егоров4.

Герменевтическая традиция, инициированная легальными филологами и опальными мыслителями, не минула Чумакова; по сути, в его книге даны образцы той относительно новой методики описания текста, в которой привычные методы «целостного анализа» (М. Гиршман), не конкурируя, инкрустированы в общую мировоззренческую арабеску с приемами целого ряда гуманитарных дисциплин — от исторической психологии и антропологии до истории науки и космологии.

Лишь на рубеже двух последних веков медленно преодолевается трагическая разобщенность филологии и философии; катализатором этого процесса стал всеобщий анамнезис так называемой философской критики Серебряного века, пережитый нами на рубеже ХХ-ХХI веков. Вспомнили, наконец, что такие школы мысли, как экзистенциализм и персонализм, возникли, вопреки общему мнению, в форме достоеведения в его бердяевском изводе.

Эвальд Васильевич Ильенков не зря потратил свое время на гегелевский семинар для молодых тогда теоретиков ИМЛИ, которые в свою очередь сделали все возможное и невозможное, чтобы вернуть современнику сочинения саранского отшельника. В Институте философии Академии наук родилась Лаборатория постклассических исследований; возник Институт человека. Опыт мировой литературы был повышен в экзистенциальном ранге и возвращен — как объект исследований — к своим бытийным истокам. После Шестова и Хайдеггера говорить о природе времени означало заново открыть опыт хронорефлексии в текстах Достоевского и Гёльдерлина.

Уже сегодня можно составить контурную карту исторической географии отечественной филологии, которая отразила бы расширение и дифференциацию ее ментального ландшафта; ответственными точками такого контура стали бы не только имена наших столиц, но в не меньшей степени — Тарту и Рига, Петрозаводск и Таллинн, Даугавпилс и Новосибирск, Ижевск и Воронеж, Донецк и Самара, Орел и Кемерово, Псков и Саранск, Томск и Тюмень, Смоленск и Челябинск, Сыктывкар и Долгопрудный, Курск и Саратов. Список нетрудно нарастить.

Общей тенденцией стала экспансия философического и культурологического антуража в словарь терминов литературоведов. Избыточным следствием этого в целом благодатного процесса явилась, как водится, мода на «слова»: как некогда знаковым было словоупотребление «оппозиция», «модель», «хронотоп» и «диалог», то ныне — «номадизм» и «апофатика». Обытовление термина в научном обиходе сродни вербальной символизации во времена Серебряного века, когда твердо помнили, что «золото в лазури» — это не просто пшеница на фоне неба.

Соблюдая ритуал вызывания духов предков, современный мыслитель В. Подорога спешит поставить в один ряд светских философов рубежа веков, филологов, психологов, историков культуры и переводчиков: «Как я мог бы, например, при изучении литературы Гоголя обойтись без работ В. В. Розанова, И. Анненского, А. Белого, В. Виноградова, Б. Эйхенбаума, Ю. Тынянова, В. Гиппиуса, В. Набокова, Ю. Лотмана, а при изучении литературы Достоевского без работ Вяч. Иванова, З. Фрейда, А. Жида, М. Бахтина, П. Бицилли, А. Бема, Я. Голосовкера, М. В. Волоцкого. Каждую литературу этого ранга сопровождает шлейф интерпретаций. Бесспорно, они наследуют, противоречат, конкурируют друг с другом, но без них мы не в силах выработать собственную позицию»##Подорога В. А. Мимесис. Материалы по аналитической антропологии литературы. В 2 тт. М.: Культурная революция, Логос, logos-altera, 2006. С. 12. Ср. здесь же: «Западное литературоведение начало искать более эффективные методы анализа в 20-30 годах, а в 50-60-х значительно расширило свои возможности, когда стало опираться на новейшие философские методы аналитической работы. Так исследователь литературы незаметно стал знатоком философии, этнологом, психоаналитиком, лингвистом и историком культуры. В отечественной традиции достаточно назвать имена М.

  1. В дальнейших обращениях к монографии имеется в виду лишь «тютчевская» половина исследования.[]
  2. Ауэрбах Э. Филология мировой литературы/ Перевод с нем. Ю. Ивановой, П. Лещенко, А. Лызлова // Вопросы литературы. 2004. № 5. С. 132. []
  3. См.: Из переписки А. П. Скафтымова и Ю. Г. Оксмана / Предисл., сост. и подгот. текста А. А. Жук // Russian Studiеs. 1995. № 2.[]
  4. Егоров Б. Ф. Попытки Г. А. Гуковского не противостоять официальному «марксизму» // Homo Universitatis. Памяти Аскольда Борисовича Муратова. Сб. статей / Под ред. А. А. Карпова. СПб.: Факультет филологии и искусств, 2008.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2010

Цитировать

Исупов, К.Г. Имманентная поэтика и поэтология имманентности / К.Г. Исупов // Вопросы литературы. - 2010 - №1. - C. 212-226
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке