Современная женская лирика как триптих. По страницам сборников А. Каримовой, К. Аксеновой и В. Заборцевой

1

Чтобы осмыслить закономерности, которые лежат в основе формирования личного мифа и личного авторского кода в современной поэзии, проанализируем тексты трех поэтических сборников: «Между» Алены Каримовой (2024), «Замедленная съемка» Ксении Аксеновой (2024) и «Белым по белому» Варвары Заборцевой (2025).

Поэтессы являются представительницами трех поколений:

— родившихся в последние десятилетия существования Советского Союза,

— детей перестройки,

— ровесников тысячелетия, или молодежи, пришедшей в мир на стыке XX–XXI веков.

Личный миф в каждом из этих случаев отражает как спе­цифику кодов культуры трех этапов развития России, так и личное авторское я, преломленное в мифопоэтике сборников.

Доминантами личного мифа каждой из авторов предположительно являются:

— скитания в серединном мире (между бытом и бытием) у Каримовой;

— боль во времени и боль времени у Аксеновой;

— земные и небесные утешения у Заборцевой.

Цель статьи — реконструировать центральные личные мифы авторов и осмыслить историю России через смену культурных кодов, лежащих в основе «авторской мифологии» трех поэтесс.

2

Каримова принадлежит к поколению родившихся в 1970-е годы. Поэзия ее давно получила теплый отклик читателей и критиков. Предисловие к третьей книге стихов («Вересковая пустошь», 2016) написал Ю. Кублановский:

Стихи Алены Каримовой — соединение горечи с осветленностью, опасений — с благодарностью бытию <…> В этой лирике есть драма жизни, но в чем она — уловить непросто: она не тотчас дается в руки. Тревожно — но от чего тревога? И в этой тонкой, я бы даже сказал, чеховской неотчетливости есть, если угодно, свой лирический шарм, своя душевная неисчерпаемость… [Кублановский 2016: 5–6]

Выросшая на обломках Советского Союза, Каримова сохранила чувство присутствия Творца в творении. Ее личный миф коррелирует с имперским и космическим кодом культуры СССР, но в этой причастности к доминантным кодам эпохи нет рабства и подчиненности времени — есть масштаб личности. Ее лирический герой — одинокий странник во вселенной, но координаты для его скитаний задает гармония универсума, перед лицом которого он исчезающе мал:

Бывает так — стеной повалит снег,
И в мире нет ни городов, ни речек.
Большое поле и на белом — след.
Куда бредешь ты, гордый человечек?
На много километров — никого,
Ни огонька, ни печки и ни свечки,
Нет, кажется, тебя и самого,
А только путь и только лучик млечный…

Мотив пути — ключевой для каримовской лирики. Ее героиня, воспитанная в духе поздней советской романтики дальних дорог, осваивает пространство, отмечая на виртуальной поэтической карте то «восточный базар — цветастый, разноязыкий», то «площадь под солнцем <…> в Крыму», то «море, сопки, / невзрачное солнце / сквозь белый туман облаков…». Мир поворачивается к каримовской героине разными гранями, наполняет ее уши многоязычием; сквозь эти шумы трудно настроиться на высшую метафизическую волну — и разве что море, которому подобная метафизика свойственна изначально, действительно «утешает» лирическую героиню:

Хочется долгой строки и туманного пенья,
и́наче кажется: куцей становится речь,
жалкой и злой — бормотанием, окриком, всхлипом,
вроде того, что спросила негромко: «Куда ты?»,
и отвечают: «Отстань! На кудыкину гору!»
В окнах цикад верещит ошалелое племя,
словно приемник, которым волну не поймали.
Некуда кроме идти, как на берег, и это
выглядит снова движением хрестоматийным.
Море и впрямь человеку дано в утешенье.

В мире кудахтанья, кудыканья и стрекотанья — в мире информационного шума — только морю удалось настроиться на гармоническую волну.

Впрочем, лирическая героиня Каримовой этому информационному шуму сама не чужда. В ней умиротворяющая, утешающая космическая гармония, оживающая в человеческих отношениях («Ни одной у меня длины и ширина-то не вся…»), сочетается с иррациональностью разрушительных чувств («Мне до тебя расти и расти…»). Стихи отражают психологические качели, герой и героиня образуют нераздельный инь-ян: меняясь ролями, они по очереди то утешают, то мучают друг друга, раскачивая семейную лодку. И когда кажется: эндшпиль уже разыгран («Твоей депрессии вечная мерзлота…»), — в отношениях неожиданно открываются новые перспективы («Сколь удивительны звуки эти…»).

Идеи русского космизма, опять-таки доставшиеся нам от советской эпохи, трансформируются в драматический бытовой сюжет, причем Каримова, лирически переосмысляя ключевые мотивы 1960–1970-х, собственный внутренний мир описывает на языке космических явлений («Раз в две тысячи лет примерно»), а окружающий мир — на языке человеческих переживаний («У зимы, бывает, болит душа…»). Делает человека космичным, а природу человечной. Однако временами космос оборачивается не вселенским порядком, а хаосом, и лирическая героиня бежит от него не к свету, но во тьму утробной жизни, где ценится пуповина, связующая с бытием, где банальное обретает статус истинного, ибо все сложное, зачервивев лукавством, источено им:

в черном белом не ходить
да и нет не говорить
это мы всего искусней
научились может быть

Поначалу кажется, что лишь атомарная простота бытия позволяет парить в межвременье, спасая душу от страха смерти и реки времен, воспетой Державиным, который близок поэтессе полутатарским происхождением. Этот страх оглушает и мучит человека перед лицом Бога и Вселенной («Руки дрожат у пьяницы прикурить…»). Чем масштабнее душа — тем грандиознее проблемы. Но личностный масштаб сложен и дробен, а для лирической героини спасительна простота бесконечно малых величин и желаний:

четыре строфы
и пройти чтоб тебя не поймали
по лезвию смысла
и выдохнуть только в финале
не плачь по своим волосам
за какие коврижки
тебя полюбить
этим вяложивущим созданьям
приходит любимый
приносит красивые книжки
ты их расставляешь
по всем этажам мирозданья
о главном молчок —
это после на нитку нанижут
расскажут запостят
расчислят кто дальше кто ближе
а ты сохраняй подобающее выраженье
а ты совершай бесконечное это скольженье…
так сладкого хочется
горького съем шоколада
никто не поймает конечно
кому это надо

Бесконечно велик двоящийся между добром и злом космос и бесконечно мал человек, в душе которого скрыт спасительный предел элементарных величин и атомов с их неделимой простотой и подлинностью. Но сфера жизни человека — это срединный мир. Это великое между.

Любовь не всегда космична («Раз в две тысячи лет примерно…») — она разворачивается в серединном мире, который кажется бессущностным, определенным той самой игрой, призывающей «да и нет не говорить», от которой поэтесса бежит в простоту. Бежит, пока срединный мир (между) затягивает ее своей бессущностью и круговоротом страстей:

Жалость имеет голос, имеет имя.
Жалость — почти любовь и почти обида.
Не выбирай меня, путай меня с другими,
не подавай ни руки, ни пальто, ни вида.

Все мы устали, и воздух, густой, как пенье,
тянет последние жилы. Дрожит аорта.
Ну, уходи, улетай, убегай, мгновенье —
ты не прекрасно, таких у меня до чорта.

Это книга стихов о трагической пустоте серединного мира.

Сущности серединного мира соответствует сама история, в которой живет человек и к сотворению которой он причастен. И, пожалуй, только этой возможностью и дорожит поэтесса. В конце книги она выходит на иной виток духовного развития, который, может быть, будет отражен в новых циклах стихов.

Советский Союз давно распался; философы русского космизма стали классиками; мир, просчитанный, как шахматная партия, вытеснен на периферию общественного интереса; имперское сознание кануло в Лету, но в личном экзистенциальном пространстве Каримовой этот утраченный мир не утрачен, он жив. Он становится стержнем личного мира и мифа, вокруг которого свивает свою спираль раковина земного женского опыта, дышащая гармоничными шумами и тонами моря и вселенной.

3

Аксенова и Каримова принадлежат к разным поколениям. Их разделяют тринадцать лет, за которые Россия не просто изменилась, но стала другой страной. Космизм базового личного мифа Каримовой, опирающийся на эрудицию в области астрономии, естественную при ее образовании физика, поразительным образом удержал ценности, характерные для излета эпохи СССР — первой космической державы. Каримова находится в диалоге с космическим и имперским мифом ушедшей эпохи, которую она почти не застала, и соотносит стихийные скитания человека с вечными координатами и духовными ценностями.

Аксенова — дитя перестройки. Она мечтает об удерживающем начале, которое внесет стройность, ясность, простоту и логику в извратившийся мир. Ее душа чутко реагирует на все проявления абсурда и хаоса.