В. В. Ш а д у р с к и й. Русская классическая литература в восприятии Марка Алданова. Великий Новгород: НовГУ имени Ярослава Мудрого, 2024. 305 с.

Алдановедение как в России, так и во всем остальном мире сложно назвать популярным направлением исследований, поэтому каждая выходящая работа неизбежно привлекает внимание небольшого круга заинтересованных лиц. С уходом А. Чернышева В. Шадурский, безусловно, играет ключевую роль в изучении творчества М. Алданова, и его новая монография заслуживает особого внимания специалистов по истории русской эмиграции.

Основная идея, раскрывающаяся на страницах книги, — принципиальная значимость традиций русской классической литературы для Алданова. Эмиграция вынуждает авторов встать перед выбором — сохранение преемственности с литературой метрополии либо поиск новых приемов, обусловленных иным локусом и культурой. Алданов как представитель «среднего поколения» стоял перед наиболее острым выбором, который сделал в пользу «служения, понимания «векового заряда духовности» русской литературы» (с. 5). Основную роль в этом выборе, по мнению Шадурского, сыграла провиденциальная, пророческая миссия русской литературы, определявшая и творчество самого Алданова.

Для доказательства влияния русской классики на творчество Алданова автор исследования выявил множество случаев рецепции таких текстов: от точечного упоминания персонажей до полемики с идеями своих предшественников. Основными способами взаимодействия Алданова с литературным контекстом Шадурский называет интерпретацию — «литературоведческое освоение смысла» (с. 18) — и комментарий — использование художественных текстов XIX века для оценки персонажей или событий его собственных произведений.

Монография структурирована по хронологическому принципу: от писателей «доклассической литературы» к авторам первой и второй половины XIX века. Большое число «старинных» авторов в творчестве писателя, традиционно ассоциирующегося с романами о революциях и политическими портретами, может показаться неожиданным, однако Шадурский удачно определяет как роль этих персонажей, так и отношение Алданова к каждому из них. Идеи Нила Сорского отражают духовные поиски персонажей романа «Бред», однако «на мировоззренческом уровне самого автора эти метания души отвергаются» (с. 40). Протопоп Аввакум привлекает Алданова в первую очередь своей биографией, а не литературным наследием, и его образ — «гениальный писатель и бунтарь-варвар» (с. 45) — раскрывается в соседстве с именами В. Ленина и Стеньки Разина. Увы, несколько страниц главы занимает рецепция Аввакума Д. Святополком-Мирским, автором настолько далеким от Алданова, что внимание читателя уходит в сторону, и углубления основной темы исследования не происходит. В главе о Державине автором подчеркивается приоритетный интерес Алданова к придворной ипостаси великого поэта. Вместе с тем Шадурский с сожалением констатирует, что образ поэта как борца против «духовного пессимизма» и как создателя стихов, «несущих правду и бодрость духа», в алдановском творчестве не раскрывается.

Для характеристики восприятия Пушкина привлекается множество типов источников: рецензии, переписка с В. Набоковым и др. Впрочем, необходимость отыскивать пушкинский след в периферийном материале свидетельствует о некоторой дистанции между аналитическим Алдановым и вдохновленным Пушкиным, которого как автор, так и большинство его персонажей воспринимают скорее эмблематично, без глубокого сопереживания. Лермонтов, безусловно, не «герой алдановского романа». Что касается Гоголя, то здесь Алданов «не идет дальше аллюзий и событийных ассоциаций» (с. 142): люди действия, как террорист А. Желябов и убийца М. Урицкого Л. Каннегисер, ассоциируются с «Тарасом Бульбой», для изображения же более бытовых ситуаций автор обращается к «Мертвым душам».

По мнению Шадурского, наиболее сильное влияние на Алданова оказала литература второй половины XIX века и Л. Толстой в первую очередь. Упоминание значимости фигуры «яснополянского мудреца» встречается в каждой работе, посвященной Алданову. Наиболее основательно этот вопрос рассматривался в диссертациях Е. Бобко [Бобко 2008] и О. Лагашиной [Лагашина 2010].

Шадурский обращается не столько к романистике, сколько к критическим работам Алданова, опубликованным в эмигрантской периодике. В них выявляются три доминанты в образе Толстого: художник, идеолог и историк. Наиболее ценным, несмотря на «нарочито искусственный язык» (с. 221), оказывается творчество Толстого как зрелого, так и позднего периода. Морально-философские взгляды Толстого вряд ли могут быть разделены массовым читателем, в том числе и потому, что могут быть превратно истолкованы, поэтому Алданов не стремится стать адвокатом Толстого-идеолога. Избирательность же Толстого в изображении исторических фактов автор объясняет, ссылаясь на недавно обнаруженные источники. Основной элемент поэтики Толстого, сближающий его с Алдановым, —
диалогичность. Из других приемов Толстого в монографии упоминаются панорамность мышления и использование образов обыкновенных людей — в противовес загадочным и необыкновенным идеологам Ф. Достоевского.

Глава, посвященная приемам Толстого и Достоевского, представляется одной из самых удачных. Критика Серебряного века сформировала образ века «золотого», с двумя недосягаемыми вершинами. Самоопределение многих писателей выстраивалось на отношении к каждому из них. Случай Алданова уникален тем, что он смог совместить обе традиции. Достоевский для Алданова — «черный бриллиант» русской литературы. Признавая его мировое значение, Алданов (здесь Шадурский ссылается на мнение М. Уральского) полагает, что западная рецепция Достоевского оказалась невыгодной для России: сформировался образ русского радикала и преступника, что привело к настороженности в отношении как внутренней, так и внешней политики России. Однако сам Шадурский полемизирует с такой позицией, полагая некорректным изучение страны по художественным произведениям.

Во многом Алданов не согласен и с ключевыми, на его взгляд, идеями Достоевского: очищением через страдание (для Алданова — неубедительно и искусственно), жертвенностью персонажей (проистекающей в том числе и из христианской веры в бессмертие души) и их идеологической одержимостью (предполагающей детерминизм, в то время как вселенной Алданова руководит случай). При этом, несмотря на значительное аксиологическое расхождение двух писателей, в работе предпринята попытка выявить приемы Достоевского в алдановских текстах. К их числу исследователем были отнесены психологизм Достоевского при изображении убийств, композиционные повторы и необыкновенные исторические герои (в противовес «обыкновенным» толстовским персонажам). Однако обобщение собранного материала происходит достаточно расплывчато: «…вообще постоянное обращение Алданова к различным приемам Достоевского — от выстраивания сюжета до группировки системы персонажей, — это и есть особый прием, который, с учетом проявления в публицистике, очерках, литературной критике и художественной прозе, может быть назван «диалог с Достоевским»» (с. 202). Таким образом, преимущество по числу «осязаемых» приемов остается, безусловно, за Толстым.

Очень интересна глава о рецепции Чехова, выявляющая множество точек соприкосновения с Алдановым как на личностном уровне, так и на мировоззренческом. Связь их литературных
приемов доказывается чуть менее убедительно, в основном внимание обращается на случаи-совпадения или разные проявления интертекстуальности. Однако такие эпизоды, как обращение к любимой женщине «собака» (по аналогии с письмами Чехова к О. Книппер) или переход на «ты» после любовного эпизода в гостиничном номере («Дама с собачкой»), кажутся все же слишком надуманными аналогиями. Значительно более справедливой выглядит мысль о сходстве персонажей двух писателей: большинство из них оказываются «добродушными материалистами со здоровой страстью к жизни» (с. 251). Замечателен и анализ рассказа «На Розе Люксембург», в котором проводится линия от алдановских «недотеп», мечтающих о ферме с садом, к разобщенным чеховским персонажам: первые уже стали продуктами катастроф XX века, вторые лишь предчувствуют их.

К слову, о XX веке. Шадурский аргументированно фокусирует свое внимание на литературе классической, однако не стоит забывать о том, что современники Алданова также могли оставить свой отпечаток в его творчестве. Во введении отмечается: «Литература русского зарубежья в 1920–1930-е гг. восходила непосредственно к Серебряному веку» (с. 4). Выражаем надежду, что в будущем мы увидим работы, анализирующие творческий диалог Алданова с его литературной эпохой. Не менее важным и плодотворным может оказаться поиск точек соприкосновения его наследия с французским реализмом.

В целом рецензируемая монография суммирует плоды многолетней работы Шадурского по выявлению рецепции русской литературы в творчестве Алданова и обобщает ранее написанные исследователем статьи и монографию 2016 года [Шадурский 2016]. Учитывая вовлеченность автора в преподавательскую деятельность, некоторые из статей были написаны в соавторстве со студентами, но в книге их присутствие приводит к неравномерному качеству изложения. Так, глава про Ломоносова — характеристика работ четырех исследовательниц Алданова с минимальными авторскими комментариями. Но эти обстоятельства не меняют факт того, что перед нами серьезная монография, предоставляющая читателю обширный материал из истории русской литературы, и поэтому интересная для литературоведов самого широкого профиля.