«Кто же читал мою рукопись?..» М. Горький и А. Богданов о бессмертии

Влияние Богданова на Горького трудно переоценить. Все его поражающие воображение культурные инициативы в Советской России не что иное, как реализация богдановского плана революции — не ситуативно-тактической, «деловой», как лидер «впередовцев» характеризовал политический стиль Ленина, а цивилизационной, рассчитанной на многие годы и обретающей в наши дни конкретные черты.

Горький и Богданов оставались единомышленниками, даже когда под влиянием окружающих прекратилось их личное общение, о чем, кстати, оба жалели. Богданов первым сделал шаг к примирению и нашел для этого, как ему казалось, нейтральный повод — предложил к обсуждению тему не просто философскую, но общечеловеческую.

«Детский» вопрос

В апреле 1910 года идеолог эмпириомонизма послал на суд Горького свой рассказ-утопию «Смерть». Неожиданной для большевика эта тема выглядит лишь на первый взгляд. Как показала Д. Стейла, русский марксизм, всегда стремившийся быть всеобъемлющим мировоззрением, после поражения революции 1905 года пытался расширить свое влияние и на эмоционально-психологическую сферу бытия. Группа Богданова была в этом отношении особенно активна. К вопросам жизни и смерти «впередовцы» подходили не только с теоретической, но и с практической точки зрения, убежденные, что с развитием науки человеческую жизнь можно будет продлевать бесконечно, однако смысл ее видели не в личном, а в коллективном бессмертии [Steila 2003]. Насколько важной была для Богданова тема рассказа, можно заключить по тому, что, не встретив у Горького поддержки, он был готов прибегнуть к третейскому суду, представить свой текст для обсуждения однопартийцам.

В незаконченных «Воспоминаниях о детстве», которые Богданов начал писать в 1925 году, он вспоминает свою, ребенка, реакцию на смерть малолетнего брата: немедленно что-то предпринять. Но что? От взрослых слышал: «Молись!» — и, не получив ответа на вопрос, вернет ли это брата, оставил молитву. Идея Бога какое-то время еще сохранялась в подростковом сознании, но «атеизм чувства был полнейший: никакого личного чувства к Богу не осталось». Эту главу воспоминаний Богданов назвал «Смерть-учительница». «Для меня, — пишет он, — она была учительницей сочувствия всему живому, всем существам, которых она объединяет с нами как общий врач». Позже к этому добавилось сознание того, что «страдание — та же смерть, только неполная и незавершенная <…> я на себе заметил, что в страдании не живешь и не хочется жить. Так складывался первый, ребяческий идеал — жизни без боли и смерти» [Неизвестный… 1995: 31–32].

Встречей героя со смертью начинается и «Детство» Горького: рыдающая мать причесывает мертвого отца, тут же у нее начинаются роды, она и бабушка возятся на полу, стонут, кричат, задевают покойника, а тот «неподвижен и точно смеется». Алеше Пешкову и дальше постоянно приходится сталкиваться со смертью, и каждый раз его потрясает одно — странность происходящего: «Как это обидно и противно — смерть! Вот гадость!»

Рассказ Богданова Горькому не понравился:

Со стороны формы — очень слабо, очень нервозно, стиль совершенно не совпадает с эпической темой. По содержанию же — пессимистично <…> Мне, читателю, все равно, в какой форме автор рисует для меня утешительное зрелище загробной жизни — я в нее не верю, я ничего о ней не знаю и — не хочу знать. Желаю жить, не взирая за пределы земной жизни… [М. Горький… 2010: 83]

А под конец признается: «Не люблю я этой темы и, м. б., не понимаю ее».

Богданов пришел в ужас от мнения Горького, почувствовавшего в рассказе утешительство, и в ответ счел нужным объяснить свою позицию: вопрос о смерти важен и интересен как с научной точки зрения («…смена поколений в природе как средство развития жизни, сотрудничество поколений (кроме специально оговоренных случаев, здесь и далее в цитатах курсив цитируемых авторов. — Л. Б.) в обществе как средство завоевания природы…»), так и с эстетической («…главный элемент трагической красоты жизни…»). Мысли же Горького Богданов назвал привычными, «но не нашего цикла идей» [Неизвестный… 1995: 171].

Богданов не зря рассчитывал на понимание Горького, ведь в статье «О цинизме» (1908) жизнь и смерть выступают у писателя как «две сестры родные, времени бессмертного бессмертные дочери». Жизнь создает великое, а смерть служит ей, освобождая мир от слабого, и заслуживает осуждения только за «невнимательность» к своему делу [Горький 1953a: 12]. Нельзя не заметить, что Горький высказывается жестче Богданова. Если в «Новом мире» тот подрывал фундамент проклятых вопросов, считал, что они неизбежно отпадут при разумной организации труда, то в письме 1910 года (и, надо полагать, в рассказе) фактически восстанавливал их в правах. Но, кажется, именно это и оттолкнуло Горького. Долгое время он был хорошо защищен идеями того же Богданова от «высших запросов духа», в статье «О карамазовщине» (1913) писал: «ничего не внося в этику», они «являются только красноречием, отвлекающим от живого дела» [Горький 1953a: 148].

После письма Горького у Богданова осталось сомнение: «…кто же собственно читал мою рукопись, коллективист ли, для которого вопрос об утешении, загробной жизни <…> не существует даже в отрицательной его постановке, — или философ эпикурейского направления…» [Неизвестный… 1995: 172].

Но прежде чем искать ответ на этот вопрос, попробуем выяснить, о каком тексте идет речь.

Какую же рукопись читал Горький?

Рукопись рассказа «Смерть», скорее всего, не сохранилась. Во всяком случае, ее нет ни в Архиве Горького в ИМЛИ РАН, ни в РГАСПИ, ни в Фонде Бассо в Риме. Комментаторы переписки Горького и Богданова считают, что этот материал лег в основу реферата «Смерть и пульс жизни», который в апреле 1910 года был прочитан Богдановым в Женевском клубе социал-демократов, а в июне того же года переработан в рассказ и напечатан в газете «Киевская мысль» под названием «Жизнь и смерть» [М. Горький… 2010: 157]. Однако в газете в точном соответствии с авторским определением был опубликован не рассказ, а научно-популярный очерк, стиль которого никак нельзя назвать неудачным, а содержание пессимистическим. Поскольку текст этот до сих пор не привлекал внимания исследователей, остановимся на нем подробнее. Смерть, пишет Богданов, биолог и врач, вовсе не обязательна для клетки.

Мы привыкли слышать о бессмертии только в мифологии да в метафизике. Но <…> на заре времен, когда природа стихийно вырабатывала программу жизни <…> она вовсе не включала в эту программу смерть как нечто необходимое и непреложное. И пионеры жизни — беззащитные, голые комочки протоплазмы, носившиеся в водной среде, — приступали к великому делу завоевания природы уже вооруженные бессмертием… [Богданов 1910]

Бессмертие это было ограниченным, клетка могла погибнуть от болезни, но «естественной» смертью не умирала: слабея, она «вступала в брак» с другой и таким образом обновлялась — «брак идеально совершенный у самых несовершенных организмов!». Богданов рассуждал о возможных причинах странного противоречия: умирают триллионы «благородных нервных клеток, в которых рождаются мысли и чувства, и творческая воля», а бессмертие достается бессознательной зародышевой плазме, — и уверенно заключал, что в конце концов смерть будет побеждена [Богданов 1910]. Его очерк мог бы служить введением в иммортологию.

Пафос посланной Горькому рукописи, судя по реакции писателя, был иным. И жанр ее автор определил ясно: «рассказ-
утопия». В литературном наследии Богданова этим критериям в 1910-е годы отвечает опубликованный в 1914 году «Праздник бессмертия» [Богданов 1914]. «Смерть», по-видимому, была его первой версией. Прежде такое мнение уже высказывал А. Шушпанов [Шушпанов 2001: 12]. Поскольку точнее атрибутировать текст не представляется возможным, будем опираться на эту гипотезу. К тому же «Праздник бессмертия» и сам по себе позволяет судить об отношении Богданова к проблеме вечной жизни; не исключено, что трагическая ирония появилась в новом названии под влиянием полемики с Горьким. Герой рассказа, одаривший человечество бессмертием, в тысячную годовщину события понимает, что, сделав нетленным тело, умертвил дух, и сводит счеты с жизнью.

Самоубийство — частый сюжетный ход у Богданова, играющий не последнюю роль и в «Красной звезде», и в «Инженере Мэнни», и в стихотворении «Марсианин, заброшенный на землю». Это позволяет видеть здесь продуманную часть его жизнетворческой стратегии. Не случайно П. Лепешинский, многие годы связанный с ним партийной работой, подозревал, что смерть Богданова во время его последнего врачебного эксперимента была скрытым самоубийством [Лепешинский 1928].

Суицидальные настроения — характерная черта того времени. Горький признавался своему биографу И. Груздеву: когда-то «я весьма интересовался вопросом о самоубийстве и собирал описания наиболее характерных случаев такового» [Горький 2013: 9]. Типичная для Серебряного века «любовь к року» вызывала у него презрение, чтобы не сказать брезгливость. Свою собственную попытку свести счеты с жизнью он тоже оценивал как постыдный опыт. Но только этим нельзя объяснить его уничтожающий отзыв о богдановском рассказе.

В начале ХХ века Россия переживала эпидемию само­убийств (см.: [Паперно 1999: 120–138]). В 1912 году сразу два издания, «Биржевые ведомости» и «Новое слово», опубликовали ответы писателей на анкету о самоубийстве. Комментируя их в полемическом тоне, Горький в то же время присоединялся к общему мнению: «право человека на самоубийство разумеется само собою» [Горький 2007: 156]¹, но всю ответственность за настроения молодежи возлагал на пессимистического толка литературу, хотя не меньше других грешил описаниями суицида и «свинцовых мерзостей жизни».

1. Это «естественное право» он не подвергал сомнению и позже — см. статью 1930 года «О солитере».[↩]