С. Г. С е м е н о в а. Юродство проповеди: Метафизика и поэтика Андрея Платонова / Сост., предисл. А. Г. Гачевой. М.: ИМЛИ РАН, 2024. 624 с.

В 2024 году вышло второе издание книги С. Семеновой «Юродство проповеди: метафизика и поэтика Андрея Платонова»; прошло всего четыре года с момента первого выпуска этого труда — свидетельство его несомненной востребованности у читателей. То же можно сказать и о самом А. Платонове, исследовательский интерес к нему не спадает, в этом же году вышел уже 9-й выпуск посвященного писателю сборника «»Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества» под редакцией Н. Корниенко [«Cтрана…» 2024].

С точки зрения жанрового определения книга Семеновой представляет собой сборник авторских статей, который был составлен А. Гачевой из работ разных лет. Однако обширную часть текста (более двухсот страниц) занимает Приложение, которое вызывает не меньший интерес, чем основная часть. Приложение включает в себя дневниковые записи Семеновой, охватывающие период с 1969-го по 2010-е годы, и ее интервью сербскому журналу «Русиja» за 2009 год.

Первый раздел «Метафизика творчества» открывает этюд «Где у Андрея Платонова искать его философию?». Как само название, так и начальное положение этюда определяют метод работы с материалом. В дневниковой части Семенова назовет его в неформальной шутливой манере «философствующим литературоведением» (с. 472). На заявленный вопрос о том, где искать философию Платонова, автор отвечает так: «Да в самой фразе, в определениях и сравнениях, в речах его персонажей, часто на первый взгляд полубредовых, в героях, сюжете и композиции, в упорно навязчивых мотивах» (с. 22).

Отметим, что Семенова действительно относится к текстам Платонова с особой внимательностью и даже любовью. Все философские конструкции имеют под собой базу конкретных цитат. Идейно они основываются на столь же конкретно определенной философской мысли — на русском космизме, в особенности на идеях Н. Федорова, за сохранение наследия которого нужно благодарить Семенову.

На подобном синтезе литературоведения и философии и строится вся книга, причем тексты Платонова всегда первичны. Следующие за вводным, ранее обозначенным этюдом главы первого раздела посвящены отдельным произведениям писателя, спектр широк: от романов до военных рассказов и драматургии. Исключением раздела становится лишь одна глава с названием «»Тайное тайных» Андрея Платонова (смерть, эрос, пол)». Исключительность этой главы подчеркивает и рассуждение, которое можно далее обнаружить в дневнике: «Да, надо уже делать насилие над собой, чтобы перешагнуть через «целомудренную» робость, чтобы публично выкладывать свое видение, уходить от сладкого образа сердечно-пронзительного гуманиста и критика режима» (с. 555).

Такая реакция была вызвана вопросом о роли сексуальности у Платонова: получается, что метафизика Платонова, о которой заявлено в названии книги, выходит непосредственно из физики. «Юродство проповеди» как идея для названия книги возникает в этой же дневниковой записи. Мысль о Платонове как о юродивом проповеднике неизменных идеалов проходит через всю книгу. Манифестации эроса в его произведениях действительно принимают формы, разрушающие табу, чего только стоит эпизод из «Чевенгура», рассказывающий о «плотской любви на свежей могиле матери» (с. 79).

Важно, что Семенова не оставляет шанса для низменной трактовки таких явлений, потому и называет творчество Платонова «проповедью юродивого». Как это ни странно на первый взгляд, глава об эросе заканчивается размышлением о роли детей в мире Платонова. Они, будучи существами еще «до-половыми» (с. 97), оказываются ближе к человеческому идеалу, они больше «общечеловеки, чем поляризованный, половой (т. е. половинный) взрослый». Детский взгляд на мир очень важен для Платонова: с одной стороны, можно сказать, что он, используя термин Шкловского, дан в качестве приема «остранения», с другой, как предлагает Семенова, можно его принять за христианский критерий «будьте как дети».

Семенова строит не только философские связи, но и литературные. Конкретно в этом случае она обращается к идеалу Достоевского «о болении за всех», утверждая, что у Платонова он расширяется до «боления за всё». Дети «поднимают до уровня личности, уникального «я»: корову или жука, цветок или лопух» (с. 96). Тут вспоминается высказанная В. Подорогой мысль о том, что у Платонова нет отдельных тел, есть фигуры тел — многосоставные конструкции: «животное-насекомое, человек-вещь». Высказаны эти мысли были в 1989 году, в 3-м номере «Вопросов философии» (Платонов с давних пор интересовал философов), там же опубликован и текст Семеновой [Андрей… 1989]. Подорога сближает особенный взгляд Платонова с живописью П. Филонова, теоретика и практика аналитического искусства.

Возвращаясь непосредственно к поэтике, отметим, что Семенова тоже не раз замечает, что «стиль речи Платонова — глубоко аналитический. Писатель не озабочен объективным переносом окружающего, природы или человека как они есть. У него мысль о мире формирует сам окружающий мир» (с. 320). Для описания феномена Платонова она обнаруживает другие сближения, уже не живописные, а литературные. Так, глава, посвященная драматическим произведениям Платонова, называется «Платонов и его трагический гиньоль (Три драматургических шедевра начала 1930-х годов)». Персонажи Платонова словно выводятся на сцену парижского театра ужасов начала века, ведь только там можно представить себе актеров, которые заняты вкушением «великой еды будущего»: «котлет из чернозема», «каши из саранчи и муравьиных яичек» (с. 189). Эстетически сравниваются сценические герои Платонова и с театром кукол, потому что они, словно марионетки, мгновенно исчезают за ширмой, проговорив свою реплику.

Тем не менее Платонов всегда больше какой-либо эстетической традиции. Ужасные картины даются им не для того, чтобы вызвать у зрителей или читателей бурную реакцию, а для того, чтобы выразить идею. В этом смысле можно сказать, что, по мнению Семеновой, Платонов преодолевает границы и философской традиции Франции. Не раз автор книги отмечает, что французские экзистенциалисты позже рассматривали схожие проблемы, что и Платонов, но под совсем другим углом. Если экзистенциалисты акцентировали внимание на индивиде, переживающем кризис, столкнувшись со смертью, то Платонов расширяет границы до уже упомянутого «боления за всё», а не только за себя. Более того, он дает ответ на этот кризис, им становится «идея жизни», преодоления смерти, что вписывается в контекст русской философской мысли, а именно философии Федорова.

Наибольший акцент на национальном аспекте творчества Платонова сделан в последней главе раздела, посвященного военным рассказам писателя. В них Семенова видит бинарные оппозиции: русский — немец, живой — мертвый. Подобные противопоставления вполне понятны, когда речь идет о войне — о защите своего народа, но для автора книги этот национальный пафос становится финальным аккордом творчества Платонова. Такими словами заканчивается глава: «Здесь залог не просто его выживаемости, но и качественного рывка со дна несчастья и унижения в созидательное восхождение — и эту высшую надежду писатель оставляет своим читателям, сынам и дочерям страны, на сегодня и завтра» (с. 243). При этом ничего не сказано о самом языке военных рассказов Платонова, которые разительно отличаются от его ранних текстов: в них куда меньше экспериментов с языком, по которым мы узнаем Платонова, больше нормы.

Следует сказать, что и в других местах книги можно увидеть особенную авторскую заинтересованность именно в русской литературной и философской традиции. Это видно и из академической жизни Семеновой: до избрания Федорова и Платонова главными предметами своего изучения она занималась уже упомянутыми экзистенциалистами. Потом, однако, решила направить силы на изучение родного наследия, оно ближе. Позже в интервью она выскажет следующую идею: «Мысль о. Тейяра, разработавшего концепцию ноосферы, учение христианского эволюционизма, удивительно созвучна русской активно-христианской мысли, и прежде всего Н. Ф. Федорову» (с. 605). Значит, «русская идея» все-таки не исключительна.

Второй раздел под названием «Мир Андрея Платонова: Два опыта описания» объединяет два текста, которые посвящены философии писателя. Тексты эти носят характер скорее обобщающий, они представляют собой сумму философских воззрений писателя, которые были тщательно разобраны в главах первого раздела.

Приложение, на первый взгляд, занимает второстепенное положение в рамках исследования. Однако именно благодаря ему собирается полноценная картина не только Платонова, но и особенного авторского взгляда на его творчество. Дневник дает читателю возможность увидеть, как появились тексты, представленные в основной части. Особенно интересно рассмотреть дневник с поэтической точки зрения: не только мысли, но и выражения Платонова вкрапляются в размышления Семеновой. Дневниковые записи освещают в том числе и моменты, с Платоновым прямо не связанные. Например, читатель может ознакомиться с тяжелой историей публикации работ о Федорове, которые встречали сопротивление со стороны официальной, партийной философской мысли. Особенно стоит отметить то, с каким вниманием дневниковая часть была подробно откомментирована Гачевой, что дает полное представление о взглядах и жизни автора.

Таким образом, книга Семеновой «Юродство проповеди: метафизика и поэтика Андрея Платонова» представляет собой подробный поэтический и философский анализ большого пласта текстов писателя. Она отвечает как на «вопросы литературы», так и на «вопросы философии». С профессиональной точки зрения эта работа будет полезна всем специалистам, которые занимаются Андреем Платоновым: и литературоведам, и философам. С личностной точки зрения, благодаря включению дневника, она будет интересна тем, кто хочет лучше ознакомиться с жизнью и взглядами Семеновой.