Прозаический дебют Б. Эйхенбаума

«Я сейчас яснее, чем когда-либо, вижу, что вся моя настоящая работа должна заключаться в чтении художественной литературы — русской и иностранной <…> Так жажду я читать европейскую литературу, следить за художественными образами, за характером стиля, и ничего этого в Ун<иверсит>ете нет!» (цит. по: [Кертис 2004: 54, 55]). Эти признания Б. Эйхенбаума относятся к осени 1909 года, когда он окончательно выбирает своим призванием занятия литературой.

Эйхенбаум сразу мыслит искусство и науку о нем как нечто целое. Уже хорошо известно его высказывание 1906 года: «Рождает вопросы, чувства, мысли и т. д. жизнь; изображает их с возможной яркостью и силой искусство, а решает, объясняет и т. д. наука. Тут неразрывная цепь, величайший союз и единство» (цит. по: [Кертис 2004: 258]).

И литературную критику Эйхенбаум видел уже тогда и много позже как часть литературоведения, конкретно — часть истории литературы, только обращенной к современному литературному процессу. Он ищет возможности объединить свои научные интересы, знание языков, вкус к современной литературе. В этом смысле для выпускника университета в 1912 году такая возможность находится. Эйхенбаум начинает сотрудничать с еженедельником «Запросы жизни», а с 1913 года — с газетой «Русская молва» и несколькими журналами. Но его прозу печатает только «Русская молва».

Сама газета издавалась на протяжении 8 месяцев с небольшим: первый номер ее вышел 9 декабря 1912 года, последний — 20 августа 1913-го. «Беспартийная, независимая, прогрессивная» — так газета характеризовала себя, и сегодняшний анализ ее 247 номеров убеждает нас в том, что так оно и было. Она выходила в Петербурге, распространялась по всей России и в странах Европы. В наше время к «Русской молве» часто обращаются филологи (газета публиковала произведения А. Ремизова, А. Блока, Ю. Верховского, М. Волошина, Вл. Ходасевича, материалы Л. Гуревич, М. Гершензона и многих других). Но историей самой газеты до недавних пор не занимались: ее репутация была надолго испорчена В. Лениным, заклеймившим ее в 1913 году как буржуазную и националистическую. Анализ содержания «Русской молвы» позволяет опровергнуть эти утверждения [Орлова 2021].

В «Русской молве» Эйхенбаум напечатал порядка 30 рецензий, обзоров, статей. Точное число его публикаций там назвать невозможно, так как многие материалы шли без подписи, а рукописи этих материалов не сохранились. Возможно, не все они еще выявлены, но многое уже вводится в научный оборот.

Однако никто еще, кажется, не обращал внимания на прозаические опыты Эйхенбаума этого времени. Три рассказа — их можно назвать прозаическими миниатюрами — позволяют говорить о нем не только как о хроникере, но и как об участнике литературного процесса, тем более что в том же 1913 году «Гиперборей» напечатал и его стихи. Если учесть, что Эйхенбаум мыслил искусство и науку как звенья одной цепи, то знакомство с его первыми прозаическими опытами должно быть тем более интересно.

Уже было замечено, что не только столичные, но и провинциальные периодические издания, в том числе газеты, в начале ХХ века охотно печатали стихи и прозу, и малые формы были в высшей степени ими востребованы.

«Стихотворение в прозе», «миниатюра», «этюд», «набросок», «рассказ» <…> в большинстве случаев реальная разница между ними была минимальной. Главными требованиями были лирический характер высказывания и небольшой объем текста, который должен был занимать определенное место в структуре газетной полосы и, соответственно, не превышать установленного изданием максимального количества строк.

Еще одна черта, характерная для газетных прозаических миниатюр, — краткость их названий, состоящих обычно из одного существительного, что нацеливает читателя на обобщенный смысл текста [Орлицкий 2023: 20–21].

Эти свойства мы видим и в миниатюрах Эйхенбаума: минимальный объем, предельно краткие заглавия.

Причины обращения к малым формам в литературной критике и в прозе были разнообразны и лежали далеко не только в новых требованиях, которые газета предъявляла в начале ХХ века к авторам. Причины, очевидно, лежали и глубже. С одной стороны, с Чеховым читатели, вероятно, стали привыкать к ослаблению либо даже к полному отсутствию фабулы в рассказе. С другой — исследователи в наше время возводят эту особенность литературной критики и прозы начала ХХ века к эпохе романтизма, «когда в искусстве существовало повышенное внимание к малым жанрам» [Перхин 2002: 112].

О романтизме современные исследователи Серебряного века вспоминают, конечно, не случайно. Развитие малых жанров в литературе, например прозаической миниатюры, — это и отличительная черта искусства эпохи символизма — постсимволизма.

Можно увидеть и различия в трех предлагаемых ныне читателям «Вопросов литературы» миниатюрах Эйхенбаума.