Нина М а л ы г и н а. Андрей Платонов: диалоги с предшественниками и современниками. СПб.: Нестор‑История, 2025. 400 с.

В исследовании Н. Малыгиной, автора одной из первых в России книг об Андрее Платонове, поставлена задача рассмотреть творчество писателя в контексте русской литературы.

В предисловии к книге Малыгина напомнила о работах платоноведов, преодолевших мнение, которое утвердилось в начальный период возвращения забытого писателя, о том, что Платонов просто самородок или гениальный отшельник.

Не случайно автор книги напоминает о своей ранней статье, посвященной открытию неизвестной повести «Рассказ о многих интересных вещах» (1923), опубликованной под псевдонимом и написанной вместе с М. Бахметьевым. Доказательство того, что Платонов был автором части глав повести, привело к пониманию того, что его писательство представляет собой единый метатекст, а потому интерпретация произведений Платонова требует обращения к его творчеству в целом (с. 9).

В рецензируемой книге Малыгина убедительно доказала, что «творчество Платонова множеством нитей связано с традициями русской классики и опытом советской литературы первой половины ХХ в. <…> Оказалось, что Платонов был внимателен к творчеству предшественников и современников, его отличала удивительная восприимчивость к чужому слову» (с. 9).

Среди предшественников Платонова автор книги выделяет Достоевского, считая его наиболее близким Платонову. Малыгина ссылается на воспоминания редактора газеты «Воронежская беднота» Г. Литвина-Молотова. При первой встрече с Платоновым весной 1919 года Литвин-Молотов угадал в нем нового Достоевского, а его вступление в русскую литературу впоследствии осмыслил как воскрешение Достоевского в ХХ веке (с. 19). Малыгина пишет: «Среди наследников Достоевского Платонов едва ли не единственный, кто был сопоставим с ним по масштабу таланта и сумел оригинально преобразовать его традиции» (с. 24). Платонов «опирался на опыт Достоевского: унаследовал ключевые сюжеты, мотивы и образы прозы великого предшественника и гениально их развил» (с. 77).

Еще один исследовательский сюжет, разрабатываемый Малыгиной: влияние на Платонова русского символизма. Платонова нельзя назвать постсимволистом, но, безусловно, он испытал на себе его влияние. То был воздух эпохи, которая не закончилась сразу после 1917 года.

Воссоздавая непростую историю издания книги стихов Платонова «Голубая глубина», Малыгина обращается к рецензии В. Брюсова на нее в журнале «Печать и революция» (1923): «В своей первой книге А. Платонов — настоящий поэт, еще неопытный, еще неумелый, но уже своеобразный. Вместе с тем он, в своем еще ограниченном кругозоре, в своей еще ограниченной технике, уже разнообразен» (с. 109). Исследователь установила, что появление рецензии Брюсова на первую книгу начинающего провинциального поэта имело серьезные политические причины.

Рассматривая небогатую внешними событиями историю контактов Платонова и А. Воронского, Малыгина впервые заметила совпадения образов прозы Платонова и произведений Воронского. Она установила, что в рецензии на первые номера журналов «ЛЕФ» и «На посту» Платонов обращался к статье Воронского «Искусство как познание жизни и современность (К вопросу о наших разногласиях)» («Красная новь», 1923). В своей статье Воронский ставил вопрос о специфике искусства. Как пишет Малыгина, «Платонов, споря с Воронским, в своей рецензии использовал его статью как источник сведений о литературной ситуации 1923 года. Рецензия на первые номера журналов «ЛЕФ» и «На посту» была откликом Платонова на дискуссию между Воронским и напостовцами» (с. 116). «Характер высказываний Воронского и Платонова о футуристах, ЛЕФе и Маяковском позволил установить, что позиция Платонова расходилась с эстетическими предпочтениями Воронского: «Платонов разделял мнение теоретика ЛЕФа Н. Чужака об актуальности принципов авангардного искусства. Воронский критиковал концепцию искусства жизнестроения, предлагаемую Чужаком»» (с. 121).

Как пишет Малыгина, Платонову были близки идеи обновления искусства, новые средства изобразительности, новый художественный язык: «Эстетика и поэтика русского художественного авангарда были источниками оригинального творчества Платонова, в котором органически соединились принципы реализма, символизма и теории пролетарской культуры» (с. 169).

Новаторский подход автора к наследию Платонова про­явился в главе «Платонов в контексте литературного авангарда». В первом параграфе главы прослеживается трансформация образов и мотивов В. Хлебникова в прозе Платонова. Автор рецензируемой книги считает, что переклички произведений Платонова и Хлебникова не ограничиваются типологическими связями. И хотя Платонов не делал признаний, что считает Хлебникова своим литературным учителем, он
постоянно цитирует образы и мотивы будетлянина в «Чевенгуре» и «Котловане».

Открытием автора стало наблюдение, что Платонов был знаком с одним из знаменитых произведений русского авангарда — оперой «Победа над солнцем», либретто которой написали А. Крученых и Хлебников (с. 173). О том, что интерес писателя к этому произведению проявился уже в раннем творчестве, свидетельствует текст «Рассказа о многих интересных вещах», где прослеживается мотив победы над солнцем, так как герой мечтает о покорении солнца. Выясняется, что этот мотив генетически связан с сюжетом убийства солнца в «сверхповести» Хлебникова «Дети Выдры». Малыгина отмечает сходство финалов «Победы над солнцем» и «сверхповести» Хлебникова «Дети Выдры» с финалом платоновского «Рассказа о многих интересных вещах»: там тоже угасает солнце и наступает мрак.

По наблюдениям исследователя, в раннем рассказе Платонова «Потомки солнца» воссоздан образ «председателя земного шара» — его герой, «сторож и летописец опустелого земного шара», остался один на всем земном шаре, так как человечество переселилось на далекую звезду. Малыгина нашла у Хлебникова «источники платоновских метафор «потомки солнца» и «погасшее солнце». Вслед за Хлебниковым Платонов воспринимает человека как «световое явление», а людей как «потомков солнца»» (с. 172).

Отмечено немало не всегда очевидных перекличек Платонова с Маяковским: «При явном несходстве творческих индивидуальностей Маяковского и Платонова в художественных мирах писателей обнаруживается <…> что Платонов вел непрерывный диалог с Маяковским. Интерес Платонова к Маяковскому объяснялся тем, что оба понимали искусство как способ переустройства жизни, т. е. Платонов во многом разделял эстетические взгляды Маяковского» (с. 197).

В авангарде 1920-х годов преобладала установка на общественно полезное и массовое искусство. Маяковский верил, что в суровых условиях голода и разрухи искусство должно быть утилитарным. Платонов тоже считал, что новая литература способна предлагать проекты реального жизнестроения. О том, что Маяковский присутствовал в творческом сознании Платонова, свидетельствуют многочисленные совпадения образов, сюжетов и мотивов в произведениях Маяковского и Платонова.

В своей статье 1940 года «Размышления о Маяковском», написанной в связи с годовщиной гибели поэта, Платонов подчеркивал трагическую сущность судьбы Маяковского как новатора в поэзии, непонятого современниками.

В главе «Сергей Есенин и Андрей Платонов: пересечение судеб, переклички образов и мотивов творчества» Малыгина устанавливает черты сходства интересов писателей. Их волновала судьба крестьянской России, в их творчестве звучали общие мотивы мертвых душ, любви к матери. В их произведениях большое место занимали образы животных и растений; они обнаруживали глубокое понимание сложной психологии отношений мужчины и женщины, восходящее к А. Блоку и его Прекрасной Даме:

В творчестве Есенина и Платонова постоянно проявлялось понимание души мира, близкое соловьевскому, предполагающее возможность мистического единения человека с божественным началом. К этому добавляются элементы архаичного сознания, свойственные обоим авторам и впитанные ими из контекста постсимволистской эпохи с ее вниманием к примитивным формам культуры и целостному первобытному миросозерцанию (с. 305).

Считая ошибочным мнение, что Платонов не принимал О. Мандельштама, Малыгина пишет о

фантастическом сходстве художественных миров Платонова и Мандельштама, их созвучии и перекличках. В картине эпохи, созданной настолько непохожими художниками, совпадают узнаваемые образы и мотивы, детали и подробности. Их герои переживают сходные психологические состояния: раскрывая духовный мир человека 1920–1930-х годов, Платонов и Мандельштам зачастую как будто цитируют или дополняют друг друга (с. 307–308).

Завершает книгу неожиданный сюжет, связанный с В. Шаламовым. Малыгина указывает на переводчика произведений Платонова и Шаламова на английский язык Роберта Чандлера, обратившего внимание на присутствие в рассказе Шаламова «Заклинатель змей» героя с фамилией Платонов. На этом основании Чандлер предположил, что Шаламов вел диалог с реальным Платоновым.

Малыгина впервые обнаружила в опубликованных позже письмах Шаламова и в архиве писателя сведения о том, что он начал читать рассказы Платонова в середине 1950-х годов, а текст «Котлована» прочитал в самиздате в 1966 году. Ему были известны «Епифанские шлюзы» и «Чевенгур» (с. 338). В книге подтверждением серьезного интереса Шаламова к прозе Платонова становится анализ текстов «Колымских рассказов» в контексте повести «Котлован», где выявлена главная общая тема: разрушительное влияние тяжелого физического труда на организм человека (с. 372). У Платонова и Шаламова автор книги нашла общую черту: «…оба имели мужество прямо говорить современникам жестокую правду о человеке и состоянии общества» (с. 375).

В книге Малыгиной Платонов предстал писателем, погруженным в творческие искания предшественников и современников. Автору удалось показать, что творческие связи с предшественниками и современниками не помешали Платонову быть неповторимым художником, сохранить свою уникальность, потому что он «создал совершенно оригинальный художественный мир», в котором открытия других писателей «послужили основой для дальнейшего развития русской литературы» (с. 77).