№6, 2008/Теория и проблематика

Прощание, запрещающее печаль. Биограф и его критики

Гете в последние годы жизни беседовал с Эккерманом, доверяя ему идеи, которым уже не было суждено развиться в его произведениях. Бэкон утверждал, что никто лучше Гоббса не мог записать его мыслей, приходивших на ум во время прогулок по рощам. Исаак Уолтон на основе писем и документов написал биографию Донна… Бродскому в этом смысле повезло вдвойне – у него есть и свой Эккерман – Соломон Волков, и свой биограф – Лев Лосев. Однако, несмотря на постоянно творимый миф о себе, предполагал ли Бродский в последние годы жизни, когда смерть неотступно следовала за ним, что именно Л. Лосев станет его биографом?

Л. Лосев не знает ответ на данный вопрос, но интуитивно моделирует реакцию Бродского: «Может быть, мне и не стоило писать эту книгу <…> Более тридцати лет ее герой был моим близким другом, а отсутствие дистанции не способствует трезвому подходу. И уж точно Иосиф не одобрил бы эту затею. Но и не запретил бы. Сказал бы, как он говорил в таких случаях, пожимая плечами: «Ну, если тебе это интересно»»1. Интонация Л. Лосева очень органична, отчасти потому, что она сходна с интонацией самого Бродского. По выражению А. Немзера, оценившего эту книгу в терминах В. Шкловского, «…именно поэтический дар и жизненный опыт поэта (Л. Лосева. – Е. Л.) <…> позволили Л. Лосеву так спокойно, ясно и сердечно рассказать о трагическом мироощущении Бродского, позволили увидеть за деревьями – лес, за сцеплением горьких сюжетов – судьбу»2. На протяжении книги Л. Лосев часто проговаривает какие-то мысли за Бродского, в иных местах вставляет его фирменные словечки («психика садится» и др.). Портретные характеристики сведены до минимума – черно-белые фотографии, которыми снабжен текст, говорят больше, чем слова.

В центре жизнеописания – слово «бродский» (оно же было самым частотным на судебном разбирательстве, по воспоминаниям биографа). Тем самым Л. Лосев полностью опровергает мысль Я. Шенкмана о загадочном влиянии Бродского на собеседников, когда «едва ли не каждый, взявшийся о нем писать, говорит о себе. Проговаривается по Фрейду»33. Л. Лосев к числу данного рода людей не относится ни в коей мере. Если и говорит в некоторых местах о себе, то исключительно в третьем лице, как например, в рассказе о ленинградских литературных кружках и поэтах, которые собирались у Л. Виноградова, В. Уфлянда и у самого Л. Лосева.

Отрицательное отношение Бродского к написанию биографий общеизвестно, равно как и его предостережение – просьба к родным и близким не сотрудничать с журналистами и будущими биографами. Казалось бы, Бродский негласно запретил излагать факты его биографии, делать ее достоянием общественности. Хотя в различных интервью и выражал свою позицию по многим аспектам (в том числе и биографического характера) достаточно открыто. Может, в таком случае и не стоило Л. Лосеву брать на себя столь ответственную роль?

Смакуемый прессой запрет на биографию Бродского, якобы наложенный Фондом Бродского, Л. Лосев назвал в интервью «Огоньку» «маленьким, но очень живучим мифом», нелепостью, не имеющей юридической силы. Правда, биограф подтвердил, что «за несколько месяцев до смерти Бродский написал письмо в отдел рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге, в котором попросил закрыть на 50 лет доступ к его <…> письмам и семейным документам…»4.

Не будем лукавить. Вопрос о необходимости написания биографии Бродского, по сути, праздный вопрос. Несмотря на то, что все понимают, что «биография писателя в покрое его языка», магическая формула «ниоткуда, с любовью, надцатого мартобря» мало что говорит читателю или исследователю о жизни поэта как череде конкретных событий. Вряд ли Бродский этого не понимал. Л. Лосев даже склоняется к мысли о том, что в последние годы поэт допускал «необходимость комментария для молодых читателей» (с. 11). Кроме того, жанр биографии как таковой Бродский как будто не отрицал, решительно не признавал только биографий-бестселлеров и бульварных биографий.

Скорее всего, он боялся неправильно расставленных акцентов, датировок, фактов. Все это достаточно щепетильные вопросы. Не секрет, что в основе биографии как жанра лежит хронология: биограф непосредственно опирается на знание дат и рассматривает их как определенный жизненный и творческий password, расшифровка (интерпретация) которого осознается как цель работы. Отсюда дата – фактор не только внешний, но и внутренний, так как, согласно Деррида, она «всякий раз указывает на говорящего»5.

Бродский сопротивлялся идее написания собственной биографии еще и потому, что разум его был устроен иррационально, то есть не признавал превосходства последовательности, жестких рамок. Это вполне объяснимо. Дата неизбежно привязывает к определенному месту и времени, заставляет мыслить рационально, психологически мешает. В этой позиции Бродский не одинок: П. Целан, к примеру, любил давать подробные указания места и времени написания своих текстов, а потом избавлялся от этой отвлекающей информации.

Бродский прекрасно осознавал все «величье замысла» заготовленной для него судьбы, особенно в свете нескольких известных – уже хрестоматийных – ахматовских фраз, одна из которых – самая растиражированная – «вошла в персональный миф Бродского как момент инициации» (с. 69), а другая («Какую биографию, однако, делают нашему рыжему!» – с. 97), перекроенная Ахматовой из реплики Сельвинского о Есенине, трактуется Л. Лосевым как провиденциальная. Но в разговоре о позиции Бродского важнее, пожалуй, иной психологический фактор – амбивалентность позиции поэта. С одной стороны, «Бродский действительно отказывал жизни в структурированности» (как подчеркивает Л. Лосев) и относительно себя любил повторять: «Что сказать мне о жизни? / Что оказалась длинной» (с. 11). С другой стороны, еще в 1965 году поэт писал Я. Гордину: «Жизнь отвечает не на вопрос: что? а: что после чего? И перед чем? Это главный принцип. Тогда и становится понятым «что»» (с. 109). Все дело в том, что в иррациональном сознании оба эти утверждения сосуществуют, не кажутся прямопропорциональными.

Некоторые события жизни Бродского (норенский сюжет, в особенности) как будто подпадают под известную современную пиар-формулу. Так мог бы прочитываться с точки зрения сегодняшнего дня суд над Бродским. Однако отстранение пожимающий плечами Бродский не мыслил в таких категориях и вряд ли стал бы примерять на себя модное выражение «человек-проект», «поэт-проект». По Л. Лосеву, уже после, суда Бродский воспринимался как человек-легенда, а поступок Видгоровой – как некое жертвоприношение. Весь мир знал, что «есть в Ленинграде молодой поэт, которого бросили в тюрьму, ошельмовали, принудили к тяжелому труду на холодном Севере только за то, что он писал стихи» (с. 126). Однако Бродского в этот период жизни больше волновали совсем другие вопросы: он «радовался, что его выпустили, был по-прежнему озабочен запутанными отношениями с возлюбленной <…> о полутора годах мытарств старался думать как можно меньше» (там же).

Вообще, индифферентность отношения Бродского ко многим событиям, как юности, так и зрелости (согласно точке зрения биографа) провоцирует на мысль о том, что подобная позиция – всего лишь маска поэта. Вряд ли выражение, которое цитирует Л. Лосев в качестве первой реакции Бродского на известие о присуждении ему Нобелевской премии («Now for a year of being glib», с. 254), может претендовать на полноту ощущения: нет ничего победного или радостного в том, чтобы стать поводом для сплетен и болтовни. Хочется задать вопрос: неужели нобелевский лауреат испытывает только чувство самоиронии?

В жизнеописании Л. Лосев целенаправленно отвечает на вопрос, волновавший Бродского, – действительно ли время милует поэта за то, что писал хорошо? И насколько чутко эпоха, а значит, и страна, чувствуют своего поэта? Жизнь Бродского действительно делится на два огромных пласта – до 1972 года и после. Л. Лосев неоднократно подчеркивает – рожденный в советское время, безумно любящий Ленинград поэт Иосиф Бродский никогда не чувствовал себя советским человеком. Не выносил «советского кошмара», не вписывался ни в одну из советских реальностей. Меньше всего – в поэтическую, так как не мог и не хотел говорить на «эзоповом языке» (с. 129). Бродский Л. Лосева предстает как фигура, стоящая особняком по отношению к школе любых официальных литкружков. Об этом ярко свидетельствует эпизод знакомства Бродского с Рыбаковым, Твардовским и другими мэтрами.

Не мог и не хотел общаться с чужими для него людьми, чужой по мироощущению страной. Хотя Л. Лосев и пишет, что Бродский не испытывал негативного чувства по отношению к родине, в это не очень верится. Если простил, почему же после вручения Нобелевской премии акцентировал внимание на том, что премию «получила русская литература, и ее получил гражданин Америки» (с. 257)? Почему сказал всему миру в эссе «Полторы комнаты», что пишет о родителях по-английски, ибо хочет «даровать им резерв свободы» (с. 249)? И в какой мере можно было испытывать добрые чувства к стране, которая для начала лишила права печататься, заниматься любимым делом, а потом навсегда лишила возможности увидеть близких людей?

Бродский явно не чувствовал себя своим на родине. Стал ли он своим на Западе? – это одна из проблемных точек в осмыслении его жизни. Эмиграция для Бродского (в разговоре постфактум, разумеется) – счастливый подарок судьбы, материал для «персонального мифа»? Может быть, и то и другое? Этот вопрос остался дискуссионным не только для прессы, но и для самого поэта. Никто не может сказать наверняка, как сложилась бы судьба поэта, если бы он не был вынужден эмигрировать. По словам Л. Лосева, Бродский не выжил бы, «загнулся бы», «умер бы на двадцать лет раньше»## Разрешенный Бродский…

  1. Лосев Л. Иосиф Бродский. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 12. Далее номера страниц этого издания книги Л. Лосева приводятся в тексте.[]
  2. Немзер А. Там, внутри. Лев Лосев написал книгу об Иосифе Бродском // Время новостей. 2006. 19 сентября.[]
  3. Шенкман Я. EX-LIBRIS. 2006. Сентябрь. N 32 (381).[]
  4. Разрешенный Бродский (Беседа Ю. Васильена с Л. Лосевым). Огонек. 2006. N 37. С. 52.[]
  5. Об этом более подробно см.: Вирус Хендрик. Перечитывая «Шибболет – для Пауля Делана» Жака Деррида // Вопросы литературы. 2007. N 5.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №6, 2008

Цитировать

Луценко, Е.М. Прощание, запрещающее печаль. Биограф и его критики / Е.М. Луценко // Вопросы литературы. - 2008 - №6. - C. 63-76
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке