№1, 2011/Филология в лицах

Поэтика Бахтина и современная рецепция его творчества

Слово «поэтика» в России в последние два десятилетия употребляется в самом широком и неопределенном значении («поэтика террора», «поэтика культуры» и т. п.), причем гораздо чаще, чем в своем собственном прямом смысле. Но мы будем рассматривать как раз те идеи, ту терминологию и систему понятий Бахтина, которые относятся к области научной (то есть не «нормативной», не предписывающей правил создания литературных произведений) поэтики как специальной литературоведческой дисциплины. Впервые в таком качестве она была разработана у нас А. Веселовским и А. Потебней, а вслед за тем — формалистами.

Другой вопрос — насколько исследования Бахтина по этой дисциплине одновременно и выходят за ее пределы, установленные в особенности русским формализмом. Иначе говоря: в какой мере и каким образом теория словесного художественного творчества у Бахтина возвращается к тому симбиозу поэтики с философской эстетикой, который был присущ некоторым периодам предшествующего развития этой теории, начиная с Платона и Аристотеля?

В своем прямом значении выражение «поэтика Бахтина» в печати было, по-видимому впервые, использовано еще В. Турбиным — см. его статью «У истоков социологической поэтики» в сборнике «М. М. Бахтин как философ» (М.: Наука, 1992), — а затем мною — в статье, специально посвященной этому предмету1. Однако восприятие и особенно оценка идей Бахтина в России (почти исключительно об отечественной рецепции и пойдет речь), сложившиеся в последние два десятилетия, таковы, что разговор о его поэтике может более, чем когда-либо, показаться совершенно неоправданным.

В последнее время приобрели широкую популярность и получили безусловное признание идеи, исключающие серьезное и ответственное отношение к Бахтину как литературоведу, которое было характерно для 1960-х — первой половины 1980-х годов. Эти новые идеи утвердились настолько, что, как правило, принимаются за окончательную истину, не требующую никакой аргументации: по причине, как представляется многим, своей полной самоочевидности2. По крайней мере, тем, кто не хочет отстать от новейшей научной моды либо опасается зачисления в ретрограды.

Попытаюсь вкратце изложить основные установки такой новейшей и чрезвычайно влиятельной рецепции Бахтина:

1. Его следует считать не литературоведом, а философом, который лишь под влиянием неблагоприятных социальных и политических условий и обстоятельств советской эпохи вынужден был излагать свои идеи в неадекватной для них форме литературоведческих исследований.

Такое убеждение привлекает умы настолько, что оно объединило, например, Вадима Кожинова (позднего) и Михаила Гаспарова, во всем прочем, как известно, — непримиримых антагонистов. (Разумеется, для одного из них сформулированный тезис имел знак плюс, а для другого — минус.)

2. Исследования Бахтина, в первую очередь его книги о Достоевском и Рабле, строятся не на научных понятиях, а на метафорах.

Скажем, слово «сюжет» означает в них совсем не то, что у литературоведов, будучи знаком-заместителем неких сугубо философских значений (Н. Бонецкая). Иногда такого рода «иносказания» смело расшифровываются. Например, «полифонию» объявляют всего лишь эвфемистической (в условиях советской цензуры) заменой других, отнюдь не филологических понятий: «соборности» в одном варианте (И. Есаулов и др.), «плюрализма» — в другом. Под именем же «карнавальной культуры» скрывается, по мнению многих, нарисованная Бахтиным картина подлинного отношения народа к сталинскому режиму.

В этой идее метафоричности, точнее — иносказательности текстов Бахтина, также сходятся его читатели самых разных, иногда прямо противоположных идеологических ориентаций и различных профессиональных занятий. Например, с одной стороны, — некоторые «бахтинологи»; с другой — многие специалисты по Достоевскому. Особенно те, кто пишет в последние годы о «христианском реализме» этого писателя, то есть о его идеологии, характеристика которой при этом выдается за описание поэтики произведений.

3. Отсюда современное отношение к книгам «Формальный метод в литературоведении» (ФМЛ) и «Марксизм и философия языка» (МФЯ), которые никак нельзя счесть завуалированным или иносказательным изложением философских идей: их специальный (филологический) характер слишком очевиден. Речь идет о новейшей тенденции считать, что названные филологические работы не только не написаны Бахтиным, но даже им не инспирированы, то есть целиком, с начала и до конца, самостоятельно задуманы и созданы Павлом Медведевым и Валентином Волошиновым.

Показательно, что по отношению к названным двум книгам в 1960-1970-е годы господствовало доверие свидетельствам об авторстве Бахтина тех ученых (Вяч. Вс. Иванова и С. Бочарова), которые его лично и достаточно близко знали, а также хорошо знали некоторых выдающихся литературоведов и лингвистов того же примерно поколения (В. Виноградова, Н. Берковского, Л. Пинского, В. Шкловского), посвященных в этот «секрет полишинеля», и которые пользуются заслуженным авторитетом — не только научным, но и нравственным. Очевидной представлялась тогда и несоизмеримость научного уровня и масштаба личности Бахтина с фигурами формальных авторов этих книг3.

В последние же два десятилетия картина радикально изменилась4: возобладало, напротив, недоверие к этим свидетельствам и не подкрепленное сколько-нибудь серьезными доказательствами противоположное убеждение5. Точнее сказать, — страстное верование. Ведь если признать, что основные идеи этих книг, а может быть, и сами их тексты принадлежат Бахтину, хотя они изданы под другими именами, новейший подход к работам ученого окажется крайне сомнительным.

Штудии на уже пресловутую тему «круга» или «школы» Бахтина в последние годы становятся все более модными и все более радикальными по своим выводам. Их конечная цель — доказать, что в рамках, определенных этими двумя выражениями, роль ученого как генератора идей, как ведущего и влияющего на других философа и теоретика искусства сильно преувеличена6; что на эту роль вполне могут претендовать его друзья 1920-х годов П. Медведев и В. Волошинов.

4. Наконец, сформулированные тезисы не могли бы приобрести такую популярность, если бы не поддерживались еще одним соображением. Речь идет о категорическом, хоть и не имеющем достаточных обоснований, отрицании внутренних связей между идеями, терминами и понятиями, содержащимися в известных работах Бахтина. Господствует представление об исключительной тематической пестроте и фрагментарности всего его научного творчества.

Подчеркну: я отнюдь не ставил перед собой задачу изложить и охарактеризовать даже и самые репрезентативные современные высказывания о Бахтине. Я лишь попытался выявить и сформулировать те устойчивые и при этом — в значительной мере — априорные предпосылки новейшего восприятия его идей, которые определяют основной (с точки зрения нашей темы, разумеется) вектор этого восприятия.

Это, во-первых, акцентирование якобы существующей в творчестве Бахтина разобщенности между философскими и литературоведческими проблемами и понятиями; во-вторых, — недопущение даже и мысли о том, что идеи ученого в области поэтики связаны друг с другом и, тем более, что они представляют собой продуманную систему. Стоит также обратить особое внимание на то, что изложенные предпосылки — не отдельные, разрозненные и значимые сами по себе положения, а внутренне связанный и цельный идеологический комплекс.

Такой комплекс идей о Бахтине складывался в России начиная с эпохи перестройки под воздействием двух основных, причем прямо противоположных факторов. С одной стороны, — растущая популярность постструктурализма и деконструкции (не столько их методов и методик, сколько общих мировоззренческих установок); с другой — все более настойчивые попытки вернуть русское литературоведение в лоно одной и единственной авторитетной идеологии — на сей раз ортодоксально-религиозной. В сущности, это было размывание границ научности — с двух разных сторон.

Поэтому обеим идеологическим экспансиям в область филологии противостояло стремление таких ученых, как Михаил Гаспаров, выстроить китайскую стену между философией (обреченной, с его точки зрения, на «художественность» и, соответственно, — вымысел) и позитивной (то есть «настоящей», опирающейся на бесспорные факты) наукой7. В пылу идейной борьбы оказался, однако, вне поля зрения тот общеизвестный факт, что европейская поэтика в ходе своей истории неоднократно выступала в тесном и вполне добровольном союзе с философией. Это было и в момент ее рождения (у Платона и Аристотеля), и на рубеже XVIII-XIX веков (у Гете и Шиллера, Шеллинга и Гегеля) и, наконец, в эпоху символизма — например, у Ницше, Вяч. Иванова и Андрея Белого, оказавших на Бахтина наиболее непосредственное и сильное влияние.

Обрисованный исторический контекст, на мой взгляд, объясняет как причины массового и крайне резкого (иногда — ожесточенного) отталкивания от идей Бахтина в последние два десятилетия, так и огромное воздействие перечисленных выше установок восприятия этих идей на современное, если можно так выразиться, научное подсознание.

Эти установки действуют как истины, уже окончательно проверенные (хотя их никто не проверял) и авторитетные настолько (это в особенности — авторитет академика М. Гаспарова), что требование доказательств многие считают свидетельством в лучшем случае неосведомленности или отсталости, а в худшем — злонамеренности. На почве такого рода априорных умонастроений любая более или менее умелая и достаточно эмоциональная риторика покажется неизмеримо убедительнее любой спокойной научной аргументации.

И все же возникают определенные сомнения уже и по первым двум пунктам. Что касается третьего и четвертого, то они представляют собою настоящие проблемы и требуют особого рассмотрения.

Во-первых, почему нам следует соглашаться с тем, что любые литературоведческие термины Бахтина не являются таковыми, скрывая в себе чисто философские или религиозно-философские значения?

С одной стороны, для того чтобы всерьез аргументировать подобное утверждение, необходимо сначала полностью и тщательно изучить бахтинский «тезаурус». Но никто из тех, чьи мнения я приводил, такой работой никогда не занимался.

Попытки систематического изучения научного языка Бахтина, а следовательно, и традиций, с которыми он связан, предпринимались в 1990-е годы в России (Москва, РГГУ), а также, насколько мне известно, в США (В. Ляпунов) и Канаде (А. Садецкий). Но ни общественной поддержки, ни широкого резонанса они не получили. И все же возникло несколько работ на эту тему, выполненных по строгой лингвистической методике. В одной из них показано, например, что все известные нам случаи употребления Бахтиным термина «полифония» неукоснительно сохраняют определяющие признаки обозначенного этим словом весьма точного и строгого музыковедческого понятия8.

В то же время популярному представлению об «иносказательном» и даже зашифрованном содержании книг и вообще высказываний Бахтина на литературоведческие темы противостоит специальное изучение действительного философского содержания таких его текстов, как «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности». Оно делает совершенно очевидным тот факт, что самые общие категории нравственной философии ученого и его самые конкретные высказывания на литературоведческие темы связаны напрямую через его же философскую эстетику. И что идеи Бахтина в этой сфере, весьма далекой от каких-либо иносказаний9, опирались на мощную научную традицию и огромное количество источников10.

Во-вторых, вызывает большие сомнения обоснованность суждений (весьма безапелляционных) некоторых специалистов по Достоевскому, согласно которым книга Бахтина о романах писателя, в сущности, не научна, а художественна («сплошь метафорична»). Ведь это утверждают как раз те самые литературоведы, которые в своих собственных трактовках произведений великого романиста следуют за религиозно-философской критикой рубежа XIX-XX веков. А самой этой критике метафоричность манеры изложения была в высшей степени свойственна (достаточно вспомнить, например, книгу Бердяева о миросозерцании Достоевского)11.

Кроме того, литературоведы, отрицающие научность упомянутого исследования Бахтина, повторяют в своих работах те самые попытки интерпретировать смысл художественных произведений Достоевского на основе идей их персонажей, которые этот ученый в свое время оспорил. Но ведь он-то и показал, что интерпретации такого рода не научны, поскольку они не учитывают принципиальное различие между жизненной идеологической позицией героя и эстетической (то есть «внежизненной») позицией автора. Должны ли мы принимать упреки Бахтину в недостатке строгой научности со стороны такого литературоведения, которое Сергей Бочаров метко назвал «благочестивым»?

1. Проблема авторства и «круг» Бахтина

Итак, заслуживают ли столь безоговорочной поддержки новейшие попытки полностью приписать специальные филологические работы, связанные с ранним Бахтиным, Медведеву и Волошинову?

Какими бы мотивами ни руководствовались сторонники этой очередной «переоценки ценностей» — стремлением ли создать сенсацию (что им, безусловно, удалось), или же восстановить историческую справедливость (в их своеобразном понимании)12, — они проявляют при этом слишком явную и необъяснимую, на первый взгляд, узость и пристрастность. Ведь рядом с Бахтиным в те же самые годы были и другие люди, отнюдь не менее ему лично близкие и к тому же куда более талантливые, чем Медведев или Волошинов.

Это замечательный и образованнейший литературовед Л. Пумпянский13 (к тому же объявивший в 1922 году о намерении издать «очерк критики формального метода»14). Это, далее, столь серьезный философ, как М. Каган (кроме него и Бахтина никто из участников «круга» или «школы» собственно философских трудов не писал)15, и такой выдающийся музыковед, как И. Соллертинский, блестящий знаток европейских языков и литератур, в особенности истории драмы и театра16.

Отчего же никто не пытается приписать труды Бахтина этим его трем друзьям или хотя бы объявить их «соавторами», чьи имена почему-либо на книгах не поставлены? На это есть, по-видимому, две причины.

Первая: их весьма высокая научная репутация, безусловно, самостоятельна (то есть существует и помимо отношений с Бахтиным) и вполне определенна. Понятно, что представляло для них первостепенный интерес и в чем они, скорее всего, могли быть лишь собеседниками и помощниками (при всех своих знаниях и одаренности). Зато совершенно неясен в этом отношении Волошинов и в значительной мере загадочен Медведев, писавший как раз весьма много, но об авторах слишком уж разного рода и качества (например, то о Блоке, то о Демьяне Бедном). Тут легче предположить, что он написал еще и книгу о формальном методе (особенно если не задумываться над философскими основаниями критики формализма в этой книге).

Вторая: поставить чужое имя на своей книге можно было ведь и потому, что на этот дружеский жест предполагался ответ в виде помощи в издании другой книги (скажем, о Достоевском). Такое соображение никак нельзя сбрасывать со счетов17. Но ни один из названных трех ученых такими возможностями явно не располагал. Зато известны весьма большие возможности в этом отношении не только Медведева, но даже и Волошинова — судя по дневнику О. Фрейденберг18.

Оборотная сторона «переоценки ценностей» — стремление понизить значимость трудов, безусловно принадлежащих Бахтину (изданных под его именем), и поставить под сомнение собственную их аутентичность. Для этого используется новейшая, опять-таки, версия о неспособности ученого вообще написать какой-либо связный и продуманный, достаточно большой по объему текст. Он якобы испытывал отвращение к писательству19 и мог сочинять поэтому исключительно краткие фрагментарные записи: тут-то ему и приходили на помощь Волошинов и/или Медведев (что, по мнению одного из «бахтинологов», и произошло с книгой о Достоевском)20.

Отсюда же и демонстративное недоверие подобного рода исследователей к свидетельству Бахтина о его пропавшей книге, посвященной европейскому роману воспитания: не было, дескать, такой книги, и не мог он ее написать. Книга, однако же, была: сравнительно недавно Н. Паньков опубликовал ее план-проспект (45 машинописных страниц) и письмо автора к редактору с указанием общего объема монографии — 10-12 а. л.21

Читатель, конечно, может вспомнить по этому поводу не только книгу о Рабле (имеющую, кстати, в 1,5 раза больший объем, чем монография о Достоевском), но и столь обширные, состоящие каждая из нескольких глав, работы (почти книги), как «Слово в романе», «Формы времени и хронотопа в романе». Все названные тексты были написаны тогда, когда какая-либо помощь Бахтину со стороны двух ученых, настойчиво именуемых его равноправными соавторами, а то и просто авторами его книг, по объективным обстоятельствам была уже совершенно исключена22.

Таким образом, та аргументация в пользу формальных авторов двух «спорных» книг, которую можно назвать косвенной, слишком убедительной не выглядит23. Прямыми же аргументами представляются, с одной стороны, свидетельства современников (мемуары, дневники, переписка); в особенности, разумеется, тех из них, кто общался с Бахтиным и задавал ему вопросы на интересующую нас тему.

С другой стороны, существует и принципиально иной подход: можно попытаться определить авторство ученого таким же методом, который используют по отношению к художественным текстам: то есть по языку и стилю (при этом если в случае с художественными текстами имеется в виду в первую очередь словарь образов и мотивов, то в данном случае речь может идти, соответственно, о свойственном работам ученого устойчивом круге понятий или тезаурусе).

Попробуем рассмотреть и оценить возможности обоих подходов к решению проблемы.

2. Биографический подход: свидетельства и доказательства

Специалисты по «бахтинскому кругу» предпочитают рассматривать вопрос об авторстве «спорных» текстов (в первую очередь двух книг) в плоскости биографической. Однако имеющиеся в этой сфере данные, как известно, противоречат друг другу, включая разные или неопределенные свидетельства самого Бахтина. Скорее всего, как раз поэтому С. Аверинцев предлагал оставить вопрос открытым.

Тем же, кого такой выход из положения не устраивает, остается, по-видимому, — разумеется, если они хотят придать своим исследованиям научный статус — решать этот вопрос посредством сравнительной оценки степени достоверности мнений, высказанных «за» или «против». Но коль скоро историк «трудов и дней» упомянутого «круга» предпочитает (в отличие от автора этих строк) именно такой метод установления авторства, ему следует приводить и сравнивать, во-первых, суждения как «за», так и «против», причем в равной мере. И, во-вторых, необходимо эксплицировать критерии, на основе которых осуществляется сравнительная оценка таких суждений.

К сожалению, на практике не делается ни то, ни другое. Приведу в качестве самого впечатляющего в этом отношении примера одну из новейших публикаций24.

Во-первых, никакие свидетельства об авторстве Бахтина (или же о том, что авторами «спорных» текстов не являются Медведев и Волошинов), принадлежащие людям, которые знали упомянутых трех ученых, здесь не приводятся вообще. Не цитируются и не комментируются также никакие другие мнения этого рода. Единственное исключение — переданный мною рассказ А. Чудакова о его беседе с философом##Тамарченко Н. Д. М. Бахтин и П. Медведев: судьба «Введения в поэтику» // ВЛ. 2008. № 5. С. 177.

  1. Тамарченко Н. Д. Поэтика Бахтина: уроки «бахтинологии» // Известия РАН. Сер. литературы и языка. 1996. № 1. Замечу, кстати, что я пока не встречал никаких возражений на основные тезисы этой статьи. []
  2. Ср.: «…четырнадцать признаков «мениппеи» как жанра отчасти повторяют друг друга, в ряде случаев находятся в отношениях дополнительной дистрибуции, и под них в конце концов можно «подвести» практически любой текст» (Попова И. «Мениппова сатира» как термин Бахтина // Вопросы литературы. 2007. № 6. С. 102. Далее при ссылках на этот журнал — ВЛ). Выше (там же, с. 88) это мнение изложено как общепринятое и самоочевидное. Видимо, поэтому само определение жанра мениппеи Бахтиным в статье не приводится и не анализируется. Ни о какой попытке проверить, действительно ли под упомянутые признаки «можно подвести практически любой текст» (а стоило бы попробовать проделать эту увлекательную операцию хотя бы с текстом «Войны и мира» или, на худой конец, любого тургеневского романа!), также нет и речи. В действительности, от специалистов в области классической филологии можно услышать и совершенно иное мнение о значении для науки трактовки Бахтиным жанра менипповой сатиры. См.: Мальчукова Т. Г. Наследие М. М. Бахтина и изучение античной литературы // Мальчукова Т. Г. Филология как наука и творчество. Петрозаводск: Петрозоводский ун-т, 1995. С. 275-276 и др.

    []

  3. Традиция такого отношения к «спорным» текстам, опубликованным под именами Медведева и Волошинова, продержалась до самого начала 1990-х, о чем свидетельствует вышеупомянутый сборник статей «Бахтин как философ». []
  4. Ср. впечатление другого наблюдателя, высказанное по тому же поводу: «…резкое изменение событийно-исторического затекста в 1990-е годы сместило преобладавшие прежде ценностные ориентиры едва ли не на противоположные» (Махлин В. Л. Незаслуженный собеседник. (Опыт исторической ориентации) // Бахтинский сб. Вып. 5. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 46). []
  5. Чрезвычайно показательно отношение к совершенно определенной и твердой позиции С. Бочарова в вопросе об авторстве «спорных» текстов, выраженной в его известной статье «Об одном разговоре и вокруг него» (Новое литературное обозрение. 1992. № 2. Далее — НЛО). Приведенные или упомянутые здесь недвусмысленные свидетельства об авторстве Бахтина — его самого и целого ряда его современников (Виноградова, Берковского, Шкловского, вдовы Волошинова и т. д.), а также наблюдения автора статьи над терминологией и понятийным аппаратом некоторых текстов, «спорных» и вполне бесспорных (бахтинских «де юре»), то есть установление единства их научного языка, его идея «авторства в полумаске», — все это и многое другое сторонники противоположной версии авторства, как правило, в целом игнорируют. Не знаю ни одной попытки ответить на это в высшей степени внутренне цельное выступление именно как на нечто единое. Но отдельные суждения Бочарова, высказанные в этой его публикации, иногда либо оспариваются, либо излагаются и перетолковываются таким образом, чтобы создать впечатление невольного (и столь чаемого!) согласия с оппонентами.[]
  6. В аннотации вышедшего в 2004 году в Манчестере сборника статей «Бахтинский круг: в отсутствие Мастера» сообщается, что «достижения Бахтина преувеличены пропорционально умалению мыслителей, с которыми он контактировал в 1920-х гг.». См.: Васильев Н. Л. «Круг Бахтина», или Квадратура круга // The Bakhtin Circle: In the Master’s Absence / Ed. by C. Brandist, D. Shepherd, G. Tihanov. Manchester; N.Y.: Manchester U.P., 2004. (НЛО. № 78. 2006. С. 408). Интересно бы узнать, откуда известно, что именно и насколько «преувеличено», а что «умалено», и какой критерий используется для определения меры достижений каждой из сторон (не считая, разумеется, стремления к простой замене прежних «пропорций» на прямо противоположные)?[]
  7. Чуть не единственный случай серьезных и убедительных возражений против гаспаровской антиномии философского «творчества» и филологического «исследования» — статья С. Бочарова «Бахтин-филолог: книга о Достоевском» (ВЛ. 2006. № 2). См. также: Тамарченко Н. Д. Актуальность Бахтина (Полемические заметки) // Филологический журнал. 2006. № 2 (3). С. 179-186. Между прочим, этот тезис Гаспарова — не что иное, как парафраз суждения Н. Минского: «Наука раскрывает законы природы, искусство творит новую природу» (см.: Критика русского символизма. Т. 1. М.: Олимп, 2002. С. 26). Только оценка соотношения науки с ее антиподом у двух авторов прямо противоположна.[]
  8. См.: Магомедова Д. М. Полифония // Бахтинский тезаурус. Материалы и исследования. М.: РГГУ, 1997. Ср.: Поэтика: Словарь актуальных терминов и понятий. М.: Intrada, 2008. С. 174-176.[]
  9. В работе «К философии поступка» Бахтин высоко оценивает «современную философию (особенно неокантианство)», сумевшую «наконец выработать совершенно научные методы (чего не сумел сделать позитивизм во всех своих видах, включая сюда и прагматизм)» (Бахтин М. М. Собр. соч. в 7 тт. Т. 1. М.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2003. С. 22. Далее при ссылках на это издание том и страницы указываются в тексте в скобках — римской и арабскими цифрами. Разрядка в текстах Бахтина при цитировании всюду заменяется — по техническим причинам — полужирным шрифтом. По другим, более ранним, изданиям цитируются лишь те исследования ученого о романе, которые должны войти в неизданный пока том 3 Собрания его сочинений).[]
  10. Впервые со всей полнотой и убедительностью это продемонстрировано в комментариях к первому тому Собрания сочинений Бахтина. Следует отметить также позитивный опыт системного изучения эстетических идей Бахтина в немецкой философско-филологической традиции (Р. Грюбель, У. Шмид, М. Фрайзе). []
  11. Ср.: «…помню, что о Бердяеве М. М. высказался как о безусловно интереснейшем явлении, но что он все-таки несколько легковесен, что он больше журналист…» (Пономарева Г. Б. Высказанное и невысказанное… (Воспоминания о М. М. Бахтине) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1995. № 3. С. 62. Далее — ДКХ). Правда, Бахтин тут же противопоставил Бердяеву Розанова. Видимо, «полухудожественное», но действительно глубокое философствование (как у Розанова или у Ницше) он отграничивал от легковесного «журнализма»: тонкость, в которую нынешние «разоблачители» Бахтина не чувствуют нужды вдаваться. []
  12. Н. Васильев в рецензии на манчестерский сборник статей призывает «развеять миф о Бахтине как единственном генераторе научных идей, становившихся известными публике благодаря трудам его друзей и единомышленников (прежде всего Медведева и Волошинова)». Поскольку упомянутые идеи становились известными публике благодаря не только ФМЛ и МФЯ, но еще и книге о Достоевском, к числу «трудов», опровергающих «миф», отнесена, очевидно, оказанная автору помощь в издании этой книги. И в самом деле: сделать ее идею «известной публике» — разве это не означает тоже стать генератором научных идей; если не единственным, то хотя бы вторым?[]
  13. Неизмеримо более значительный, чем П. Медведев, — как исследователь поэтики русской литературы. Благодаря недавно переизданным основным его работам (см.: Пумпянский Л. В. Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы. М.: Языки русской культуры, 2000) это стало совершенно очевидным. По крайней мере, для специалистов.[]
  14. См.: Николаев Н. И. О теоретическом наследии Л. В. Пумпянского // Контекст-1982. М.: Наука, 1983. С. 294. Ср.: «Мы знаем по недавно изученным архивным материалам, что каждый из членов кружка (не только Волошинов и Медведев) участвовал в исследовании тем, разрабатывавшихся Бахтиным. Когда он пишет книгу о фрейдизме, Л. В. Пумпянский читает множество новых психоаналитических книг» (Вяч.Вс. Иванов. Об авторстве книг Волошинова и Медведева // ДКХ. 1995. № 4. С. 137).[]
  15. О близости философских идей Бахтина и М. Кагана, а также о связи обоих мыслителей «с поздней фазой философии марбургской школы» см.: Пул Б. «Назад к Кагану» // ДКХ. 1995. № 1. С. 38-48.[]
  16. Важнейшие для Бахтина термины «полифония», «полифонический роман» имеют, как известно, музыковедческое происхождение. И. Соллертинский, использовавший, между прочим (правда, в более позднее время), термины «монологический» и «диалогический» симфонизм, — автор работ об эстетике романтизма, о Шекспире и европейском гамлетизме, о Мопассане. См.: Соллертинский И. И. Избранные статьи о музыке. Л., М.: Искусство, 1946; Памяти И. И. Соллертинского. Воспоминания, материалы, исследования. Л., М., 1974. (Благодарю за указание на эти детали и источники Д. Магомедову.) По свидетельству Р. Миркиной, «в Институте истории искусств на словесном отделении Соллертинский вел курс психологии и особое внимание уделял Фрейду» (Миркина Р. М. Бахтин, каким я его знала // НЛО. № 2. 1993. С. 68). В упомянутый выше манчестерский сборник вошла, в частности, статья о Соллертинском.[]

  17. »Печатать уже и тогда было трудно, но помог Павел Николаевич Медведев в благодарность за то, что Бахтин опубликовал под его именем «Формальный метод в литературоведении». Медведева Михаил Михайлович охарактеризовал как «литературного дельца», но был благодарен ему за то, что тот помог ему осесть в Саранске» (Бройтман С. Н. Две беседы с Бахтиным // Дискурс. 2003. № 11. С. 122). Ср. запись С. Бочарова: «…я считал, что могу сделать это для своих друзей, а мне это ничего не стоило, я ведь думал, что напишу еще свои книги…» (Бочаров С. Г. Об одном разговоре и вокруг него. С. 71). Ср. воспоминания Вяч. Вс. Иванова: «Это были мои ученики. Они мне предложили, что могут издать мои книги под своими именами. Я согласился» (Иванов Вяч. Вс. Об авторстве книг Волошинова и Медведева // ДКХ. 1995. № 4. С. 136-137). Ю. Медведев в своем известном письме в редакцию ДКХ по поводу воспоминаний Бочарова и Вяч. Иванова, а также аналогичных свидетельств В. Кожинова отказался всерьез обсуждать чужие аргументы («Не мне теперь отвечать и спорить с авторами этих запоздалых воспоминаний»). Зато он продемонстрировал обширный репертуар аргументов собственных (включая ссылки на неопубликованные рукописи П. Медведева и жалобы на материальный ущерб, который принесли его семье «пиратские» издания «Формального метода» под именем Бахтина). А также уснастил свой исключительно своевременный ответ оппонентам личными выпадами против них самой низкой пробы (см.: ДКХ. 1995. № 4. С. 148-156).[]
  18. Известная запись О. Фрейденберг о предложении Волошинова писать для него книги, за что он будет ее «продвигать», полно и точно воспроизведена и всесторонне (в том числе и полемически) прокомментирована Н. Брагинской. См.: Брагинская Н. В. Между свидетелями и судьями. Реплика по поводу книги: Алпатов В. М. Волошинов, Бахтин и лингвистика. М.: Языки славянской культуры, 2005. (http://ivgi.rsuh.ru/article.html?id=207419. Доступ свободный.)[]
  19. Примерно четверть века назад были впервые опубликованы воспоминания Б. Егорова о том, как к Бахтину пришли польские журналисты с магнитофоном и как он пытался уклониться от интервью, говоря: «Давайте я вам лучше что-нибудь напишу». См.: Егоров Б. Ф. Слово о Бахтине // Бахтинский сб. I. 1990. []
  20. См.: Алпатов В. М. Волошинов, Бахтин и лингвистика. М.: Языки славянской культуры, 2005. С. 117. Отчего бы, кстати, и здесь не «привлечь к участию» не только Пумпянского, но и Соллертинского, писавшего и литературоведческие труды, в частности, о Достоевском? (См. в книге избранных его статей о музыке (1946); в сборнике «Памяти И. И. Соллертинского» — по указателю.)[]
  21. См.: Паньков Н. А. М. М. Бахтин в материалах личного архива В. В. Залесского // ДКХ. 2003. № 1-2 (39-40).[]
  22. В финале своей рецензии на манчестерский сборник Н. Васильев сетует на то, что Бахтин прожил намного дольше, чем другие из «круга», — почти до 80 лет, а то ведь еще не известно, чьим бы именно этот самый «круг» теперь считался, «переживи те же В. Н. Волошинов, П. Н. Медведев, Л. В. Пумпянский своего младшего товарища» (с. 413). (Кстати, Волошинов был ровесником Бахтина.) Увлекшись идеей возрастных преимуществ перед Бахтиным его «товарищей», исследователь как-то запамятовал, что все основные работы этого ученого, сделавшие его в глазах мирового научного сообщества тем, что он есть, были написаны в 1920-1930-е годы (включая статьи по теории романа и книги о Достоевском, Рабле и о романе воспитания) и что в 1940 году ему было не 80 лет, а 45. Усердие, конечно, превозмогает многое (в том числе и границы приличия), но превратить Медведева и Волошинова в «генераторов» тех самых идей (вот он — миф!) — дело безнадежное. Хотя бы потому, что в ФМЛ и МФЯ идеи эти получили значительно менее адекватное воплощение, чем даже в книге о Достоевском 1929 года, не говоря уже о более поздних работах Бахтина.[]
  23. Показательно суждение достаточно объективного наблюдателя: «…точное участие Медведева или Волошинова в разработке представленной здесь теории до настоящего времени определенно не доказано» (Ковальски Э. Скрытые формалисты или виднейшие критики формальной школы? // ДКХ. 2001. № 1. С. 89).[]
  24. См.: Медведев Ю. Жертвы «вненаходимости» // ВЛ. 2009. № 6. Далее страницы статьи указаны в скобках.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2011

Цитировать

Тамарченко, Н.Д. Поэтика Бахтина и современная рецепция его творчества / Н.Д. Тамарченко // Вопросы литературы. - 2011 - №1. - C. 291-340
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке