№3, 2008/История русской литературы

Поэтика антиутопии в поэме А. С. Пушкина «Медный всадник» как русская «весть миру»: взгляд из наших дней

  1. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Последняя поэма Пушкина имеет такое свойство, что каждая переломная эпоха в истории России смотрится в нее и узнает себя. В 1937 году Андрей Платонов в статье «Пушкин – наш товарищ», которая явилась блеском литературной дипломатии и эзопова языка, пытался, обращаясь к фигурам Петра и Евгения, вступить в диалог и вразумить и.о. Медного всадника «века волкодава». Это было сделано с таким же гражданским мужеством, но и с тем же успехом, с каким в свое время Пушкин стремился донести своим творением высокие истины до высочайшего цензора. Но к милосердию и мудрости власти никогда было не достучаться. Пушкин получил раздраженные царские вензеля на страницах рукописи поэмы и отказ публикации ее в неисправленном виде. Судьба Платонова общеизвестна.

Не одно поколение исследователей приходило к выводу, что эта поэма невероятно трудна для интерпретации, таинственна, «занавешена». Сложным оказывается даже ответить на вопрос – о чем «петербургская повесть»? О бунте стихии? О великом «строителе чудотворном» и «ничтожном» Евгении? О судьбе прекрасного «града обреченного»? О трагедии исторической несовместимости государственного величия и частного счастья? О благом намерении и ужасающем результате? Поэма включает в себя все эти и другие многочисленные варианты смысловых формул, не сводясь ни к одной из них и будучи шире их всех, вместе взятых.

Потенциал «Медного всадника» таков, что, сколько к нему ни обращаются исследователи, до сих пор нет ни одного «окончательного» выступления, которое оказалось бы способно отменить необходимость последующих.

Пушкинский шедевр отличается невероятной семантической «плотностью» всей персонажно-событийной системы. Время показало, что великий поэт создал нечто большее, чем поэтически совершенное художественное творение.

«Медный всадник» открывается как авторский литературный миф, где базовые универсалии, начиная с космогонии, о которой применительно к поэме первым заговорил Н. Анциферов1, предстают погруженными в историческое, специфически российское пространство, и в результате создается художественная нациологема, где проявляются лики мировой мистерии в ее национальном воплощении. Она заключает в себе российский исторический код2, действующий вплоть до сегодняшнего дня, и одновременно разомкнута на остальной мир.

С точки зрения пушкинской поэтики «Медный всадник» – явление виртуозного, непревзойденного мастерства. Текст создан повышенной сложности: концентрация внутренних смыслов, наложение семантик, искусство композиционных приемов, развернутые и неразвернутые метафоры, аллегории, фигуры умолчания, – в результате возникает семантическая аура произведения. Трудно и непродуктивно с категоричностью судить о том, что именно «хотел сказать Пушкин», что «сказалось им», а что «далеко от пушкинского замысла». В любом случае, критерием этого выступают исключительно формы поэтики произведения и возникающие в них смыслы в процессе взаимодействия с движущейся реальностью.

О «Медном всаднике» существуют многие сотни работ, и среди них всего две исследовательские монографии – Ю. Борева3 и А. Архангельского4.

Именно здесь изучение поэтикитекста приобретает системный характер и на ней основываются авторские концепции, хотя в ряде моментов и не бесспорные.

Во «всадниковедении» много декларативности, «рассуждений по поводу», вольных или невольных подмен, приводящих к искажению замысла поэта. Например, пушкинского Медного всадника с его зловещей семантикой иногда уподобляют реальной статуе работы Фальконе с авторской героической семантикой змееборца; авторский прием моделирования одического стиля во Вступлении для создания «обвального» контраста с последующим изображением катастрофы рассматривают в данном контексте в качестве непосредственного, «от души», лирического восхищения Пушкина «Петра твореньем» и т.д.

На сегодняшний день немало исторически сложившихся парадигмальных представлений о смыслах поэмы не соответствуют словесному выражению этих смыслов в тексте и нуждаются в коррекции. Возьмемся утверждать, что поэтика – одно из самых тонких мест «всадниковедения» на всем протяжении его развития. К тому же нередко размышления о поэме выходят за пределы литературоведческой проблематики в область философии, истории, культурологии и даже мистики, что вполне нормально, естественно, закономерно и способствует ее включению в широкие интеллектуальные контексты. Однако порой эти построения частично или полностью теряют связь с поэтическим строем «Медного всадника», перестают его «слышать», чему есть много примеров в истории постижения поэмы. А между тем внимательное изучение поэтики произведения, потребность в котором убедительно обосновывал А. Архангельский5, – единственный путь, даже при самом широком интерпретационном диапазоне, к обретению «всадниковедением» нового дыхания.

За годы накопилось немало стереотипов, связанных с восприятием образов Евгения и его царственного антагониста, авторской позиции Пушкина, основной направленности поэмы, смысла ее финала и т.д., в ряде аспектов неадекватных текстовому выражению. Они препятствуют динамике мысли в дальнейшем постижении «петербургской повести». А ведь в свое время трудный отказ, к примеру, от прочтения поэмы в государственно-классицистическом ключе, обвинительном для Евгения, далеко продвинул исследовательское понимание пушкинского гуманизма, хотя далеко не исчерпал его потенциала.

Течение времени открывает возможности для иного, сравнительно с днем вчерашним, видения заключенных в поэме смыслов, а иначе существует опасность постоянного «пережевывания» уже известного и бега по кругу привычных схем. Уникальное произведение гения – Петербургский миф, российский код, для своей дальнейшей духовной работы в сознании нации нуждается в новых подходах, идеях, контекстах, развернутых интерпретациях.

Насколько это сложный, но и необходимый процесс, имеющий свои яркие новаторские обретения и продвижения, однако неизбежно проявляющий и факторы инерции, становится хорошо видно при обращении к статье И. Шайтанова «Географические трудности русской истории (Чаадаев и Пушкин в споре о всемирности)»66. Здесь происходит интересно выстроенный, оригинальный и глубокий поиск объединительной идеи поэмы, обобщающей концепции, ненавязчиво, но ощутимо связанный с современностью. На его главных аспектах стоит остановиться подробнее, обозначив (или напомнив) их для читателя, поскольку все они существенны, во многом воплощают в себе сильные и слабые стороны сегодняшнего «всадниковедения» и имеют прямое отношение к предмету нашего разговора. Еще раз подчеркнем природу такого повышенного интереса к пушкинскому творению и его концептуальным интерпретациям: так случилась, что «петербургская повесть» во многом является ключом к свойствам нашей литературы, нашей души, нашей реальности в ее исторической динамике.

 

  1. Анциферов Н. П. Миф о «строителе чудотворном» // Анциферов Н. П. Быль и миф Петербурга. Пг.: Изд. Брокгауз-Ефрон, 1924.[]
  2. Перзеке А. Б. Судьба России в магическом кристалле «Медного всадника» // Научная жизнь Кавказа. 2006. N 4.[]
  3. Борев Ю. Искусство интерпретации и оценки: Опыт прочтения «Медного всадника». М.: Советский писатель, 1981.[]
  4. Архангельский А. Н. Стихотворная повесть А. С. Пушкина «Медный всадник». М.: Высшая школа, 1990. []
  5. Архангельский А. Н. Указ. соч. С. 6.[]
  6. Вопросы литературы. 1995. Вып. VI.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2008

Цитировать

Перзеке, А.Б. Поэтика антиутопии в поэме А. С. Пушкина «Медный всадник» как русская «весть миру»: взгляд из наших дней / А.Б. Перзеке // Вопросы литературы. - 2008 - №3. - C. 233-259
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке