Не пропустите новый номер Подписаться
№7, 1979/Литературная жизнь

Поэтическое слово у Твардовского

А только б некий луч

словесный

Узреть, не зримый

никому,

Извлечь его из тьмы

безвестной

И удивиться самому.

А. Твардовский

В 1955 году в журнале «Огонек» (N 43) появился цикл стихов А. Твардовского «Из лирики». Он мне очень понравился, и я написал рецензию – она была напечатана в N 12 «Знамени» того же года. Сама по себе рецензия эта не заслуживала бы упоминания, но с нее началось мое знакомство с Твардовским – по ее поводу с ним состоялся разговор.

Я писал, что поэт испытывает прилив новых сил, как будто собирается в дальнюю, неизведанную дорогу. Обращу внимание на два места – Твардовский их оспорил.

Первое – о языке.

«Поэт все время отдает предпочтение словам и выражениям, которые звучат наиболее естественно, разговорно: не «рассчитаться», а «сквитаться», не «с излишком», а «с лихвой», не «представляется», а «сдается», не «по отдельности», а «врозь», не «равен», а «ровня», вместо «не в состоянии» – «невмоготу», вместо «пора спать» – «на бок пора».

Второе место, с которым не согласился Твардовский, связано со стихотворной лесенкой и Маяковским. Мне показалось, что в стихотворении «Не много надобно труда…», говоря о мастерстве несерьезном, он имеет в виду Маяковского, его лесенку, «крутую, хотя и невысокую». И я за эту «лесенку» вступился.

Нас познакомили.

Твардовский отозвался о рецензии одобрительно: «Вы меня не хвалите, а толкуете». И тут же перешел к двум своим возражениям. Я записал все слово в слово.

– Во-первых, о языке. Вы пишете о двух рядах слов: не «по отдельности», мол, а «врозь». Но я могу и так, и так. Не нужно мне навязывать только крестьянский язык.

Во-вторых, о «лесенке». Я и не Маяковского имел в виду, а тех, кто ему подражает. Но вообще-то мы имеем право свободно и независимо относиться к Маяковскому – как он сам относился к своим предшественникам, более великим. Должно быть самое разное в поэзии. Например, Маяковский говорит, что ставит самое характерное слово в конце строки. Какая была бы бедность, если бы все делали только так! Пушкин, например, слово «Онегин» не зарифмовал…

Разговор этот происходил в декабре 1955 года. Вторая беседа, также дословно сразу же записанная, состоялась 2 марта 1957 года. Я поехал к Твардовскому домой. И здесь тоже я привожу текст беседы не полностью, а лишь те места, где речь идет о языке и стиле поэта.

Я спросил Твардовского, в чем он видит «сердцевину» мастерства. Он сказал:

– Если не доводить дело до совершенства, то стихотворство – занятие, недостойное мужчины. Если мы скажем, что поэзия – идеальный язык, а тот, на котором говорят, – несвершившийся, расклоченный, то поэзия отделяется от разговорной речи. Но поэзия и должна схватить сущее в разговорном языке. «Я вас любил: любовь еще, быть может…» – это не написано, это было, это записано. Современные многие стихи – не в том ладе, который живет в разговорной изустной речи. Во многие стихи я не верю, потому что они написаны. Маяковский – как бы я к нему ни относился – обладал естественностью разговорной речи, он понимал выгоду услышанного слова. «Вы ушли, как говорится… Класс-то жажду заливает квасом? Класс – он тоже выпить не дурак».

Нельзя втягиваться в специфику птичьего языка поэзии. Сама по себе она неправомерна без того, что творится вокруг.

Поэт вообще не может без языка, приобретенного с молоком матери. Важно иметь хороший подвой. А к нему можно иметь утонченный привой. Межеумочная среда рождает людей без чувства языка. А ведь каждое слово – это образ…

Мысль Твардовского сводится к тому, что язык поэзии не может быть отделен от живой, естественной разговорной речи; и в то же время он должен быть свободен от растрепанности, от житейского мусора, от общих слов, казенных оборотов. Поэзия – это не сам язык, но «сущее» в нем.

В поэме «За далью – даль», в главе «С самим собой», сказано так: «Беспротокольный склад речей» (III, 252) 1. А в своей «Автобиографии» Твардовский пишет о «чувстве полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся, непринужденной форме изложения» (I, 26).

Есть поэты, которые все время стремятся выразиться так, как никто до них никогда не выражался. Твардовский, наоборот, любит сказать так, «как говорится».

Его речь пересыпана пословицами. Тут, однако, сразу же нужно сделать одну существенную оговорку. Если представить себе поэтическую речь Твардовского в виде реки, то пословица будет лишь одним из ручьев, вливающихся в эту реку. Вспоминаются его стихи о Волге в поэме «За далью – даль».

Семь тысяч рек,

Ни в чем не равных:

И с гор стремящих бурный бег,

И меж полей в изгибах плавных

Текущих вдаль – семь тысяч рек

 

Она со всех концов собрала –

Больших и малых – до одной,

Что от Валдая до Урала

Избороздили шар земной (III, 224).

 

Так и язык Твардовского – у него тоже есть свои «семь тысяч рек». С разных сторон сходятся ручьи и реки народных речений, пословиц, поговорок; и – обороты книжные, славянизмы, звучащие то иронически, то возвышенно, со строгой торжественностью; канцеляризмы, подающиеся с сатирической усмешкой.

Необычайно широк спектр языка Твардовского: он ведет «сельскую хронику», пишет стихи-раздумья последних лет, выступает с научными статьями, владея всем богатством филологической терминологии.

Пословица – деталь в языковом хозяйстве Твардовского, важная, симптоматичная, но деталь.

При этом она у него не «цитируется» – кажется, она вживлена в поэтическую ткань его речи.

Когда, например, читаешь:

И мы у дедовской земли

С тобой расти спешили.

Мы точно поле перешли –

И стали вдруг большие (I, 159), –

 

эта ассоциация: жить и поле перейти – кажется понятной, естественной, потому что она поддерживается живым языком, пословицей: жизнь прожить – не поле перейти.

Часто Твардовский не просто приводит народную пословицу, а именно опирается на нее, как бы вызывает в памяти читателя.

Об отцовской кузнице:

И пусть она не повторится,

Но я с нее свой начал путь,

И я добром, как говорится,

Ее обязан помянуть (III, 228).

 

Или:

Поет по-зимнему улица,

Но свету – что летним днем.

И, как говорится, курица

Уже напилась под окном (III, 58).

 

Без труда, как говорится,

Даже рыбку из пруда… (III, 371).

Нередко пословица не приводится, а лишь напоминается – поэт уверен, что читатель, евой человек, поймет с полуслова…

И все от корки и до корки,

Что в книгу вписано вчера,

Все с нами – в силу поговорки

Насчет пера

И топора… (III, 315 – 316).

 

Стих Твардовского и пословица глубоко совместимы. Народное речение хорошо «принимается» на почве этого стиха. Я привел лишь несколько примеров – они исчисляются многими десятками. И каждый раз обращает на себя внимание естественность перехода от речи пословичной к повествованию поэта.

В стихотворении «Я убит подо Ржевом»:

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки, –

Точно в пропасть с обрыва –

И ни дна ни покрышки (III, 11).

 

По ассоциации вспоминается Маяковский, о котором Твардовский сказал, что он «понимал выгоду услышанного слова». И приводил как пример четверостишие «Вы ушли, как говорится, в мир иной».

В статье «Как делать стихи?» Маяковский рассказал, как он работал над строкой для этой строфы:

«Беру самое простонародное:

Нет тебе ни дна, ни покрышки,

нет тебе ни аванса, ни пивной».

 

Отмечая перекличку поэтов, ориентирующихся на «самое простонародное», еще резче чувствуешь их различие, даже контраст. Для Твардовского то «как говорится» – исходный момент, поэтический пример, желанный образец. У Маяковского же это осложнено повышенной настороженностью против расхожего, в котором чудится банальное. И поэтому пословицу он, прежде чем «пустить в стих», чаще всего переворачивает наизнанку, придает ей противоположный смысл. Во всяком случае – хоть как-нибудь, да изменяет, чтобы поставить свое поэтическое клеймо: «Сделано Маяковским».

В прологе к первой редакции «Мистерии-буфф» семь пар нечистых провозглашают:

Здесь,

на земле хотим

не выше жить

и не ниже

всех этих елей, домов,

дорог, лошадей и трав.

 

Тут уже с трудом различается пословица «Тише воды, ниже травы». Ей придан образный смысл: хотим жить не ниже… трав. И сказано это в сугубо «маяковской», если можно так оказать, инопословичной манере.

В поэме о Ленине:

Мы уже

не тише вод,

травинок ниже – гнев

трудящихся

густится в туче.

 

Бывает так, что и Твардовский спорит с пословицей:

Легка ты, мудрость, на помине:

Лес рубят – щепки, мол, летят (III, 275).

 

Однако оспариваемая пословица не «выворачивается», она не деформирована, но сохраняет свой обычный нетронутый и невредимо-целостный вид.

Маяковский с его убеждением, что жизнь надо пересоздавать, творить заново, перекраивать, править, как черновик, относится к пословице как к некоему полуфабрикату, который требует активной переделки. В записной книжке 1920 года N 3 имеется такая запись:

 

Тифом дураки пословицей ловятся.

Пословицы буржуазные просейте в сите.

…Советская пословица:

сор из избы выносите.

 

Дело не только в том, что по пословице сор не надо выносить из избы, а Маяковский требует, чтобы поступали наоборот. В пословице «изба» и «сор» употреблены в переносном, фигуральном смысле. Маяковский возвращает им изначально конкретное значение и заново переосмысливает: сор – это грязь, а грязь обязательно нужно выносить, вопреки «буржуазной» пословице.

Твардовскому определение «пословицы буржуазные» показалось бы диким – поэт относится к ним с безграничным доверием. Он настраивает свой стих по ним, как по некоему поэтическому камертону.

Если, например, изъять из поэмы «Дом у дороги» повторяющуюся поговорку:

Коси, коса,

Пока роса,

Роса долой –

И мы домой (II, 339 и др.), –

 

поэма лишится внутренней музыки, сквозного мотива, который все время звучит по-разному, окрашен то радостью работы, то чувством потери, то щемящим ожиданием родных после разлуки. Мало сказать, что Твардовский несколько раз «цитирует» поговорку, – по ней равняется размер стиха, ее аллитерации отдаются поэтическим эхом, сама фактура пословицы и строк поэта сближаются неразделимо.

Часто приходится слышать утверждение, что Твардовский – продолжатель Есенина, чуть ли не «сегодняшний Есенин». Сам поэт с этим не соглашался. Одна только крестьянская сфера ему казалась в одно и то же время близкой и недостаточной.

Не касаясь во всем объеме вопроса о том, с чем спорил Твардовский – читатель Есенина, отмечу лишь одно различие.

Оба поэта – Есенин и Твардовский – идут от стихии русской народной поэзии. Но Есенин связан с песней, ориентирован на нее всем строем, музыкальным ладом стихов. Песня для него – синоним истинно прекрасного.

Он пишет в одном из последних стихотворений – «Неуютная жидкая лунность…» (1925):

И, внимая моторному лаю

В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,

Ни за что я теперь не желаю

Слушать песню тележных колес.

Казалось бы, решительный разрыв со старой деревней. Однако новое, «стальное», названо «моторным лаем», а старое – «песня».

Так вопреки декларации проступают неотступные и неодолимые симпатии поэта к миру «золотой бревенчатой избы»; и так песня оказывается критерием родного и милого.

Твардовский тоже не раз поминает русскую песню как что-то глубоко близкое. И она свободно врывается в его стих:

  1. Произведения А. Твардовского цитируются по его собранию в шести томах, выходящему в «Художественной литературе» с 1976 года. Указываются том и страница.[]

Цитировать

Паперный, З. Поэтическое слово у Твардовского / З. Паперный // Вопросы литературы. - 1979 - №7. - C. 46-65
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке