№10, 1978/В шутку и всерьез

Юмор сказки и юмор действительности

Однажды произошел такой телефонный разговор!

– Алло! Это товарищ Синицын? Простите, как ваше имя-отчество?

– Акиндин Никитич.

Пауза.

– Прошу прощения, не расслышал.

С некоторым раздражением:

– Акиндин Никитич!

Пауза.

– Еще раз повторите, пожалуйста.

Весьма раздраженно:

– Акиндин Никитич!

Пауза.

– Так вот, товарищ Синицын, у меня к вам такое дело…

Этот эпизод имеет вид литературного произведения: есть в нем и развитие интриги, и неожиданность концовки, и юмор, обладающий вполне литературным изяществом. Но одно обстоятельство отличает этот эпизод от литературного произведения: его юмор существует целиком в нашем восприятии и начисто отсутствует в самом эпизоде. Авторы этой сценки, они же ее участники, ведут разговор всерьез, и чувства, которые они испытывают (недоумение, раздражение), ничего общего с юмором не имеют.

…Щупленький портной хлопочет возле огромной клиентки, пытаясь измерить ее необъятную талию. Найдя единственно правильное решение, он вручает ей один конец сантиметра, а с другим отправляется в обход клиентки, говоря:

– Подержите, я сейчас приду.

И никакого юмора не возникает. Вернее, он мог бы возникнуть при наличии свидетеля этой сцены, сами же ее участники лишены возможности взглянуть на нее со стороны, поскольку находятся, так сказать, внутри: ситуации.

И это вовсе не означает, что они лишены чувства юмора.

Один мой знакомый литератор питал, казалось бы, совершенно платоническую любовь к шахматам: не умея играть, он с увлечением наблюдал, как играют другие. При этом он то и дело спрашивал:

– А это как называется? Тура? Смотри, как хорошо называется!

Однажды он признался:

– Я пишу рассказ под названием «Шахматная партия». У меня там герой будет играть в шахматы. – Мой знакомый помолчал и добавил, выдавая свой самый сокровенный творческий замысел: – Он у меня походит конем!

Этот человек, в полной мере обладающий чувством юмора, в данном случае его не почувствовал, его мысли находились более глубоко (возможно, вся трудность передать мысли при помощи фраз в том и заключается, что мысли находятся глубоко, а фразы – на поверхности).

…У скромного служащего периодически исчезала жена, и он всякий раз очень горевал, хотя, по мнению сослуживцев, горевать нужно было не тогда, когда она исчезала, а когда возвращалась. Но для мужа каждое исчезновение жены обладало свежестью первого исчезновения, и он не находил себе места за своим рабочим столом, к неудовольствию руководства, предпочитающего, чтобы служащие находили свое рабочее место.

Прошла неделя. Жена вернулась. Она остановилась у двери служебного помещения, и муж ее мгновенно оказался возле нее. Сияющий, счастливый, готовый повергнуть к ее ногам целый мир, он, за неимением мира, предложил ей самое большее, на что был способен:

– Знаешь что? Пойдем сегодня в кино…

И хотя сослуживцы были посторонними свидетелями, а значит, могли почувствовать комизм ситуации, им не было смешно. Им было грустно. И супругам не было смешно, они переживали радость встречи.

Юмор чаще рождается в горе, чем в радости, – может, потому, что в горе он нужнее…

…В коридоре глазной больницы пожилая больная обращается к идущему навстречу ей старичку:

– Проводите меня до дверей… Я слепая…

Старичок взрывается неожиданным смехом:

– Ха-ха-ха! Та я сам ничо не бачу!

Он оценил комизм ситуации. Больше того: он создал этот комизм, так как ничего смешного в такой ситуации быть не может. Это всего лишь веселая сказка о далеко не смешной действительности.

Юмор сказки… Говоря о нем, я совсем не имею в виду сказочный жанр. Это может быть юмор любого жанра или – еще шире – юмор любого высказывания о действительности, и даже не высказывания, а – еще шире – любой оценки действительности.

Вот именно: юмор сказки (или фантазии, вымысла, реалистического отображения – как угодно) – это юмор оценки действительности. А что такое юмор самой действительности?

Ничего. Такого юмора просто не существует.

Действительность всегда серьезна, и это мы вносим в нее крупицы юмора. И чем действительность серьезней, тем больше она требует юмора. Но он возникает не в ней самой, а только в отношении к ней, в ее оценке.

Вот тогда-то и возникает юмор сказки, юмор отношения к действительности. Объективно, хотя вполне бессознательно, действительность является соавтором юмора, потому что не только мы к ней относимся, но и она, так или иначе, относится к нам.

«Хорошо смеется тот, кто смеется в последний раз». Известная пословица, крылатая фраза («Хорошо смеется тот, кто смеется последний») чуть-чуть повернута – и уже она летит в другом направлении: не туда, где хорошо смеются победители, а туда, где смеются побежденные, которым ничего, кроме этого, не остается.

«Слово – не воробей: вылетишь – не поймают». Эта фраза также пример того, как изменяется сказка под влиянием действительности.

В известной пословице «Слово не воробей: вылетит – не поймаешь» два глагола поменялись лицами, сменили второе лицо на третье, а третье – на второе и тем самым точнее отразили некую бюрократическую действительность, когда легко вылететь с работы за неосторожное словцо. То, что слово вылетит и его не поймаешь, – это бог с ним, а вот если сам вылетишь, тут уже дело серьезней. Тут тебя уже никто не поймает, чтоб вернуть на место, с которого ты вылетел.

Людей, которые бессознательно искажают привычные выражения и слова, приспосабливая их к новой действительности, кто-то удачно назвал народными исказителями. Исказители от сказителей отличаются тем, что, ничего не сказывая, а лишь чуточку изменив сказанное, добиваются подчас не меньшего эффекта.

– Я не могу этого есть натошняк… (Из разговора в поезде.)

– В первую мировую я был стрелевой… (Рассказ старого солдата.)

Слово «тощий», от которого произошло слово «натощак», когда-то обозначало «пустой». На тощий желудок – на пустой желудок. Но ведь суть не в том, на какой ты желудок ешь, а в том, чем тебя кормят в столовой. Поэтому народный исказитель вводит более точное словцо: натошняк.

А что важно для солдата? Конечно, и то, что он в строю, но, может быть, еще важней, что он стреляет и в него стреляют. Вот почему он называет себя: стрелевой.

Творчество народных исказителей вызывает смех лишь в силу непривычности предлагаемых вариантов.

От неосознанного, непроизвольного юмора народных исказителей мы отличаем юмор, возникающий не столько под воздействием действительности, сколько в результате активного отношения к ней. Иногда он вроде бы и мало отличен от юмора непроизвольного: какое-то слово не так употреблено, искажено общеизвестное выражение. Но сделано это умышленно, с определенной целью, и автор заранее рассчитывал на комический эффект.

Фраза из записной книжки: «Бисмарку предлагали пойти войной на Россию, но он гениально на нее не пошел…» Не бог весть какая смешная фраза (и нужно сказать, что автор довольно талантливо не включил ее в свои произведения), но суть не в этом. Суть в другом.

Можно ли гениально чего-то НЕ сделать?

Мы привыкли к делам, и только дела удостаиваются у нас высоких оценок. А на самом деле судьбы людей и общества зависят не в меньшей мере от несделанных, чем от сделанных дел. Скольким авторам недостает таланта именно для того, чтобы НЕ написать плохую книгу или, написав, ее НЕ печатать? Если бы все обладали талантом не писать и не публиковать бесталанных произведений, какой прекрасной была бы наша литература! А если бы у нас не делалась масса вещей, не делать которые нам не хватает таланта, какой прекрасной была б наша жизнь!

Отличительная черта преднамеренного, целенаправленного юмора в том и заключается, что за внешней легкомысленной формой в нем скрывается серьезная мысль, выражающая серьезное отношение к действительности.

Почему скрывается? От кого?

Она скрывается от нашего желания посмеяться, просто посмеяться, ни о чем не задумываясь. Чтоб потом, посмеявшись, мы задумались и поняли то, чего до этого не понимали.

Смех встречает нас на пороге обители мысли и приглашает войти. Не каждый сможет войти.

Цитировать

Кривин, Ф. Юмор сказки и юмор действительности / Ф. Кривин // Вопросы литературы. - 1978 - №10. - C. 294-303
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке