№2, 2008/Зарубежная литература и искусство

Паломничество в Йокнапатофу

Авторы блока участвуют в коллективном труде «Культ как феномен литературного процесса: автор, текст, образ», который готовит Отдел литератур Европы и Америки ИМЛИ РАН.

Нижеследующее представляет собой опыт схематичной зарисовки истории рецепции творчества Уильяма Фолкнера в Соединенных Штатах, сродни простейшему изображению электрической цепи. В действительности эта цепь соединяется и с Европой, где А. Камю и Ж. – П. Сартр открывали Фолкнера в 1930-е годы и дооткрывались до того, что Сартр однажды провозгласил американского писателя «богом французской молодежи», и с Советским Союзом, где по ряду причин Фолкнер все же уступил пальму первенства и раму для настенного портрета Эрнесту Хемингуэю, Не стоит забывать о триумфальных японских гастролях творца Йокнапатофы в 1955 году и о латиноамериканских ее аватарах. Этими побочными историями придется пренебречь, хотя французскую подпитку американской репутации Фолкнера сбрасывать со счетов никак нельзя. К усложнению схемы можно будет, однако, вернуться впоследствии.
То, что Уильям Фолкнер – классик литературы США, в целом сомнений не вызывает. В доказательстве нуждается как раз его «культовость», если мы договариваемся «классику» и «культ» различать. Но ясность первого и сомнительность второго возникают при рассмотрении проблемы «вообще», в рамках синхронической модели литературной традиции на манер элиотовой, которая вышеупомянутого различия как раз и не предусматривает. А в диахронии – в литературной истории XX века – приключения Фолкнера и его текстов, прежде всего йокнапатофских, но также и прочих («Пилон» и «Притча»), складываются в весьма поучительный рассказ о рецептивных превратностях, выпавших на долю одного американского писателя с мировым именем.
Карьеру Уильяма Фолкнера, описанную в фолкнероведении довольно подробно1, в упрощенном виде на сегодняшний день можно свести к трем этапам. Интересно, что те или иные индикаторы культовое™ из проанализированных участниками Круглого стола в ИМЛИ РАН 21 ноября 2005 года сопутствуют фолкнеровской истории в «скользящем» режиме, то проявляясь, то исчезая. Это скольжение так же естественно, как и однократное, раз и навсегда, включение режима «классики»; причем обоими режимами – «классическим» и «культовым» (пока со знаком вопроса) – ведают исключительно внелитературные факторы.
С. Зенкин говорил, в частности, о том, «как культура деформирует те тексты, которые назначает культовыми», деструктурируя произведение за счет «разрушения границ между вымыслом и реальностью». По моему разумению, указание на такое свойство культуры не позволяет четко разграничить культ и классику, представляя собой скорее общую закономерность читательской реакции, воспитанной XIX веком и мало перевоспитанной веком XX. Путать «более или менее вымышленный мир» и «нашу реальность» – игра, любимая не только поклонниками Толкина. Это распространенная «референциальная ошибка» (А. Компаньон) – та или иная степень нераспознания фиктивного статуса художественной реальности. Фолкнероведы указывали и на вторую разновидность игры: на то, сколь значительную роль сыграли фолкнеровские тексты в мифологизации образа американского Юга и в формировании современной системы представлений о конкретно-исторической специфике тех мест2, что аукнулось Фолкнеру в едком ярлыке Набокова: «кукурузные хроники»3. Подобное воздействие на общественное сознание можно также отнести к индикаторам пресловутой «культовости».
Итак, остановимся на проблеме «читатель – вымышленный мир», обозначенной в названии настоящей статьи как вопрос о «паломничестве в Йокнапатофу». Исходная гипотеза такова: Фолкнера и его тексты можно причислять к феномену литературного культа в той мере, в коей его читатели (их количество в данном случае – фактор вторичный по значимости) готовы совершать вышеупомянутое паломничество, то есть переходить (разумеется, мысленно) границы художественной реальности. Под таким углом зрения три стадии фолкнеровской рецепции будут выглядеть следующим образом.

I
В качестве первой стадии предлагается рассматривать период от даты рождения фолкнеровского Джефферсона, округ Йокнапатофа, штат Миссисипи, в романе «Флаги в пыли» (сокращенном и опубликованном в 1929 году под названием «Сарторис») до выхода в свет «Портативного Фолкнера» под редакцией М. Каули (1946)4. На этом этапе единственный, кто мог совершить паломничество и совершал его, был сам автор (в роли нарратора). Не потому, что писатель был почти неизвестен американской публике, но в силу того, что у его малочисленных читателей в Америке не было ни малейшего представления о существовании (фикциональном, разумеется) какой-то там Йокнапатофы. И как лондонские туманы, согласно известному парадоксу Оскара Уайльда, появились на свет благодаря художникам-импрессионистам, Йокнапатофа во многом была обязана своим вхождением в сферу «полисубъектного» опыта именно Малькольму Каули, написавшему знаменитое предисловие к карманному изданию Фолкнера. Как явствует из критических антологий5, Каули не был первым, кто обратил внимание на наличие «единой матрицы» художественного мира фолкнеровского Йокнапатофского цикла (в качестве пионера называется обычно Дж. М. О’Доннелл в связи с его статьей «Мифология Фолкнера» 1939 года6), однако именно Каули принадлежит заслуга внедрения этого представления в широкий обиход.
Первые два романа о вымышленном округе Йокнапатофа, «Сарторис» и «Шум и ярость» («Sartoris»; «The Sound and the Fury», 1929), расходились из рук вон плохо: было продано менее двух и около трех тысяч экземпляров соответственно7. Репутация Фолкнера в тех узких кругах, где его имя все же имело некоторый вес, в 20 – 30-е годы складывалась из двух базовых оценочных определений его творчества: в отношении тематики – патология («morbidity»), в формально-содержательном плане – темнота, неясность («obscurity»). Эти свойства произведений будущего классика отмечались практически во всех, даже наиболее положительных рецензиях, наряду с общей нерелевантностью сугубо «южной» проблематики романов для читателей – не южан, тогда как самих южан такой поворот «южности», как в «Шуме и ярости» или в скандальном «Святилище» («Sanctuary», 1931), устраивал и того меньше. Согласно читательским опросам и статистике продаж, южане (впрочем, разумеется, не только они) предпочитали Фолкнеру Маргарет Митчелл: в конце 30-х годов «Унесенные ветром» имели в штате Джорджия большее количество читателей, «чем все произведения Колдуэлла, Фолкнера, Вулфа и Кеннета Берка вместе взятые»8.
Литературная Америка 30-х годов шагала в ногу с Америкой социально-экономической. Годы великой депрессии вычеркнули из числа читательских привычек любование сложными экспериментами с романной формой, вменив читателю в обязанность искать в произведении положительные ценности в духе «нового гуманизма», каковые в текстах Фолкнера, зачисленного критиками в литературную «школу жестокости», обнаруживались с трудом. «Пилон» («Pylon», 1935) и «Авессалом, Авессалом!» («Absalom, Absalom!», 1936) лишь усугубили антифолкнеровскую конъюнктуру, будучи откровенно «малосъедобными» как в тематическом, так и в формальном плане.
Предметом мало-мальски вдумчивого чтения Фолкнер становился в то время либо для книжных обозревателей газетных колонок, либо для коллег-писателей. И хотя мнения по поводу фолкнеровской прозы, звучавшие в отзывах вторых, разделились и многие авторы возглашали скорее хвалу, чем хулу (к числу «сторонников» Фолкнера, с оговорками, относились Айкен, Фаррелл, Уоррен, с большими оговорками – Г. Миллер и Хемингуэй, из европейцев – Беннет, Олдингтон9 и, разумеется, Мальро, Камю и Сартр), говорить о «культовом» статусе Фолкнера применительно к 20 – 30-м годам пока что нет оснований.
Тем не менее в определенный момент, по его собственному свидетельству, откровенно наплевав на публику и издателей, Фолкнер продолжил свое «паломничество» в одиночку. И здесь стоит уделить внимание проблеме авторецепции: «Пока я писал эту книгу, – утверждает Фолкнер в предисловии к неосуществленному изданию романа «Шум и ярость» 1933 года, – я научился читать».
Метафора чтения фолкнеровских романов как путешествия в Йокнапатофу – едва ли не самая естественная для описания этого чтения. Читатель «знакомится» с предметами и жителями вымышленной страны через последовательно линейное считывание словесных знаков, «отсылающих» к воображаемой реальности; фрагментация и нарушения в «сюжете» по отношению к «фабуле», в «дискурсе» по отношению к «истории» указывают на нелинейный характер, многообразие и текучесть самой реальности10, стоящей за словесными знаками. В этом смысле трудности, с которыми, сталкивается читатель Фолкнера, – это трудности фундаментально семиотические: считыванию и интерпретации подлежат и сами предметы реальности, данные нам в опыте, и в частности – в ситуации путешествия в незнакомую страну. Проблематизируя предметы посредством проблематизации рассказа о них, Фолкнер возлагает на читателя ответственность ничуть не меньшую, чем та, что лежит на авторе; себя же – «единственного хозяина и повелителя»11 Йокнапатофы – Фолкнер на протяжении всего своего творчества последовательно уравнивает с читателем в правах: то, что будет непонятно читателям, будет неясно и ему12. Йокнапатофа, хоть и рождается в авторском сознании, но рождается так, как если бы автор «знакомился» с некоторым уже существующим объектом; и так же как читатель, он делает это, не выходя из дому, и так же как читатель – с помощью языка.
В вышеупомянутом предисловии к «Шуму и ярости» Фолкнер утверждает возможность такого развертывания художественной реальности, когда автор начинает творить с некоторой точки (эпизода) в воображаемых времени и пространстве, в каждый следующий момент узнавая о реальности все больше, но не зная, что произойдет или возникнет перед его «взором» в последующий момент; отсюда, в частности, тезис о «независимости» персонажей и праве автора «не знать», «не помнить» что-то о сотворенной им реальности и не быть уверенным в том, что именно там произошло и как к этому относиться. Написание романа как бы происходит одновременно с его чтением – и то и другое требует непосредственно переживаемого погружения в художественный мир, когда автор-читатель-путешественник с нетерпением ждет встречи с неведомым, рассматривая в качестве контейнера воображаемой реальности вполне материальное пространство лежащей перед ним бумаги: «…пылкая и радостная вера и предвкушение удивительных вещей, которые наверняка кроются в чистом листе под пером и, внезапные, нетронутые, ждут освобожденья» (предисловие У. Фолкнера к «Шуму и ярости»).
Несомненно, мы, как и сам Фолкнер, имеем дело с метафорой, развернутой и разворачивающейся, и трезвый теоретик, такой как Жерар Женетт, не преминул бы напомнить нам об этом. В работе «Вымысел и слог» Ж. Женетт, определяя фикциональные речевые акты, заменяет формулировку Дж. Серля (метафорическую: автор романа, «притворяясь будто отсылает к реальному человеку, создает вымышленного персонажа») на «более буквальную»: «автор романа, притворяясь, будто он делает утверждения (о личностях вымышленных), делает на самом деле нечто иное, а именно – создает вымышленное произведение13. И если в текстах Фолкнера почти всегда обнаружатся косвенные сигналы сотворенности художественного мира##См., в частности: Делазари И. А. Нарратор – драматург – демиург: Уильям Фолкнер пишет «Реквием…» // Слово и/как власть: автор и авторитет в американской культурной традиции. Америка реальная, воображаемая, виртуальная.

  1. Прежде всего, имеются в виду бесчисленные критические биографии. Особый интерес представляет концептуальная работа Г. Стонума, в которой карьера Фолкнера описывается как «внутренняя литературная история»: Stonum G. L. Faulkner’s career: An internal literary history. Ithaca, London, 1979.
    []
  2. Morris W. Reading Faulkner. Madison, London, 1989. P. 3 – 4.[]
  3. Набоков В. Интервью для Нью-Йоркской телепрограммы «Television 13», 1965 // Собр. соч. американского периода в 5 тт. Т. 3. СПб.: Симпозиум, 1999. С. 558[]
  4. The Portable Faulkner / Ed. by M. Cowley. Harmondsworth, 1977.
    []
  5. William Faulkner: Three decades of criticism / Ed. by F. J. Hoffman and O. W. Vickery. East Lansing, 1960.[]
  6. O’Donnell G. M. Faulkner’s Mythology (1939) // Faulkner. A collection of critical essays / Ed. by R. P. Warren. Englewood Cliffs (NJ), 1966[]
  7. Basset J. Introduction // William Faulkner. The critical heritage / Ed. by J. Basset. London, Boston, 1975. P. 5.
    []
  8. Ibidem. P. 19.
    []
  9. Ibidem. P. 14[]
  10. В общеметодологическом плане подобные вещи подробно разбираются в работах У. Эко, таких как: Эко У. Поэтики Джойса. СПб.: Симпозиум, 2003; Эко У. Открытое произведение. Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб.: Симпозиум, 2004.
    []
  11. Знаменитое самонаименование автора в виде надписи на карте Джефферсона, штат Миссисипи, присовокупленной Фолкнером к тексту романа «Авессалом, Авессалом!».[]
  12. Подробнее об этом см.: Делазари И. А. Справочный аппарат Йокнапатофской саги Уильяма Фолкнера // Вестник молодых ученых 4’2005, сер. Филологические науки 2’2005. СПб., 2005.[]
  13. Женетт Ж. Фигуры. Работы по поэтике. Т. 2. М.: Изд. имени Сабашниковых, 1998. С. 372 – 373.
    []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2008

Цитировать

Делазари, И. Паломничество в Йокнапатофу / И. Делазари // Вопросы литературы. - 2008 - №2. - C. 237-254
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке