Отголоски рыночной стихии, или Миф о «моральном облике»

От формулы «Какова жизнь, такова и литература» мы, кажется, отказались. Нынешняя жизнь, породив небывалые раздоры и кровавые конфликты, постоянно приводя простых смертных в стрессовое, а то и шоковое состояние, приглушила писательские голоса. Если не считать истошные крики в ходе междоусобных разборок.

Формула «Какова литература, такова и критика» никогда, на мой взгляд, не отличавшаяся безусловной точностью, сейчас вызывает повышенные сомнения. Критика не такова уже потому, что не в состоянии адекватно реагировать на прихотливые изломы литературного процесса. Как минимум ей нужна дистанция. Нужна она и литературе. Но критике – более длительная, позволяющая соотнести уже устоявшиеся явления, успевшие доказать свою оправданность (или неоправданность).

Критика-отклик, мне думается, сейчас не представляет особого интереса и вряд ли широко читается. Что до полемических статей, заполняющих отведенные им разделы журналов, то они чаще всего вызывают интерес своей скандалезностью, возбуждают воспаленный азарт любителей детективных повестей и фильмов: поймали? вывели на чистую воду? вложили ума?

Общий крен к детективности, вызванный отголосками рынка, отразился и здесь. Быть может, и не всегда осознанно.

Спокойная аналитическая статья на темы сегодняшней литературы – редкость. Авторы слишком охвачены пламенем политической, групповой, корпоративной борьбы. Не вижу исключений. Себя по крайней мере к ним не отношу. Не отношу и автора статьи, о которой пойдет речь. При далеко не полном совпадении взглядов мы оба стараемся, однако, не терять из виду сегодняшнюю литературную ситуацию, понимаемую, естественно, не совсем одинаково.

Не собираюсь педалировать эти различия – они и сами дадут о себе знать, – несмотря на то, что буду старательно, насколько возможно, избегать «горячих точек» статьи Андрея Немзера «Страсть к разрывам» («Новый мир», 1992, N 4). Меня они привлекают меньше, чем некоторые невольные тенденции, проходные формулировки, тональность этой статьи, чем встающее за такими «мелочами». Читая ее, я испытал облегчение, дойдя до слов: «Не являясь знатоком музыки и живописи…» (с. 233). Забрезжила надежда – автор перестанет столь безжалостно давить эрудицией, пожалеет читателя, уставшего от мелькания имен и фактов. Только на предыдущей странице он высыпал около трех десятков фамилий, в том числе художников и композиторов, хотя для доказательства не слишком сложной мысли достало бы и половины.

Но «каждый пишет, как он слышит», и нелепо корить за то, что кто-то слышит так, а не по-другому. У меня вообще нет потребности полемизировать с автором этой «новомирской» статьи; подчас я с ним согласен, однако и в случае несогласия не вижу нужды длить набившие оскомину споры. Возможно ведь и разномыслие, не ведущее к противостоянию – стенка на стенку. Особенно когда идея, вызывающая несогласие, уже многократно оспаривалась.

Еще до А. Немзера один homo unversale уже доказывал: никакого антагонизма между поколениями нет и быть не может. Являясь по совместительству специалистом в разных областях искусства, Никита Сергеевич и здесь наломал дров. Но не за это мы его ценим и не за это браним. Велика ли беда, если А. Немзер с таким пылом, таким научным оснащением отстаивает мысль Хрущева, отвергавшего проблему «отцов» и «детей»? Если тревожится: как бы, грубо деля на «мы» (здешние) и «они» (эмигранты), его, Немзера, не зачислили в первую категорию, выключающую «их» из русской истории. Хочется успокоить мятущуюся душу: на каждое критическое чиханье не наздравствуешься, никто такое деление сегодня всерьез не принимает.

Дискуссия же о поколениях в наши дни обретает несколько неожиданный ракурс.

Н. Хрущев, будучи «творческим» марксистом, однако, прекрасно понимал: признай он борьбу поколений, теория классовой борьбы будет потеснена. И не она, борьба классов, предстанет движущей силой, гарантом прогресса, а именно смена поколений, приток свежих сил, не обязательно провозглашающих ниспровергательские девизы, но неизбежно пересматривающих какие-то догмы и воззрения предшественников, предлагая новые идеи, принципы, решения в науке, культуре, искусстве, общественной жизни.

Вряд ли А. Немзер правоверный марксист, не похоже. В их поколении (прошу прощения за это слово) такое не принято, они избежали искушения «всепобеждающим учением» и не верят в классовую борьбу как движущую силу. А. Немзер не верит и в противоречия между поколениями, доказывая это множеством примеров (без труда таким же числом примеров можно опровергнуть эту точку зрения). Но всего важнее было бы уразуметь, пусть бы намек получить – а как он представляет себе общественное развитие? В чем предполагает динамическое начало?

Высший промысел? Но в статье «Страсть к разрывам» нет ничего позволяющего сделать такое предположение. Ничего ровным счетом. Это – не в укор. Но желание получить ответ на вопрос, неизбежно возникающий, когда сегодня наблюдаешь, как скрещиваются копья между шестидесятниками, семидесятниками, восьмидесятниками… Обломки копий падают на ту же утрамбованную площадку, и никто, к сожалению, не вырывается за ее рубежи. Туда, где творится жизнь. А в таком именно прорыве истинный смысл словесных баталий на темы, если вдуматься, отнюдь не внутрилитературные.

В сферу дискуссии, условно обозначенную А. Немзером тремя мифами (об эмиграции, о поколении, о XIX веке), вовлечены едва ли не основные литературно-критические силы. Пускай себе.

То место в статье А. Немзера, которое меня задело, вызвало огорчение и печаль, будет, вероятно, пропущено заядлыми полемистами. Для них, как и для автора, здесь все настолько дважды два четыре, что они не обнаружат повода для сомнений.

«…Вопрос о «моральном облике» N ли, ее ли оппонента, моем ли, покуда мы Уголовного кодекса не нарушаем, в сущности, значим лишь для наших родных, друзей и знакомых» (с. 227). (Литерой N заменена фамилия, не имеющая сейчас значения.)

Словосочетание «моральный облик» взято автором в уничижительные кавычки. Справедливо взято. Слишком залапано, затрепано. Но вполне определенное содержание остается. «Назови хоть горшком…» И А. Немзер это признает, признавая объективную границу между закавыченным «моральным обликом» и Уголовным кодексом, не взятым в кавычки. Кодекс, правда, предусматривает уголовные преступления, но не нарушения морали. Нюрнбергский трибунал, например, не интересовался семейными добродетелями подсудимых и не брал их в расчет.

Если «моральный облик» – предмет заботы лишь жены, родни, соседец, перед автором, едва он вырвется из домашнего окружения, открываются безбрежные просторы: резвись – не хочу.

Резвится А. Немзер вполне безобидно – ирония, приемчики, блестки эрудиции, стилистические выкрутасы. Это не идет ему на пользу, снижает резонанс, туманит смысл его часто и неплохих статей. Они быстро забываются, и его ссылки на собственные публикации, собственную деятельность («я писал» о том-то и том-то, «я тоже люблю этот прием», «я тоже любил да и люблю журнал…») (с. 227, 229, 231) говорят читателю меньше, чем хотелось бы. Справедливости ради замечу: авторам вообще редко удается сохранить трезвость самооценки. Особенно в наши дни, когда самохвальство и самореклама среди литераторов вошли в обыкновение, а нарциссизм подобен повальной болезни.

Написав «особенно в наши дни», я подумал: насколько это справедливо – «наши дни»? Разве такое не встречалось прежде? Встречалось. И все-таки новые дни неизменно привносят что-то свое, оно приплюсовывается к прежнему, образуя новое качество.

Наши дни принесли гниловатое дыхание рынка, призванного нас спасти. Спасет или нет, видно будет. Но все виднее его воздействие на умы и души. Даже когда человек не отдает себе отчета в этом воздействии, а литератор, вспомнив, что «можно рукопись продать», ищет себе места на торжище. Помнит он теперь и о рекламе (саморекламе) – двигателе торговли. У одних это знание еще не обрело определенности, дающей выверенную линию поведения, они суетятся, лезут в каждую литературную перепалку и потасовку, надеясь таким образом что-нибудь урвать, подфартит – закрепиться на доходном месте. Другие, сдерживая себя, дают понять: они не такие, как все прочие, отличны от остальных, даже шествуя вместе с этими остальными. Возможно, самообособление не всегда осознанно, но всегда многозначительно. Даже когда речь заходит о проявлениях не слишком примечательных, автор поспешно дает понять: «я – другой».

Достаточно газетной статьи «Можно рукопись продать» («Независимая газета», 30 мая 1992 года), дабы установить интригующие подробности из творческой жизни ее автора, заглянуть в лабораторию, где он создает свои произведения, пользуясь своеобразным методом, из которого вовсе не делает тайны. Напротив, смотрите, завидуйте, пробуйте.

«Не люблю размазывать жидкую кашу по чистому столу, предпочитаю лишние слова сразу отбросить. Почему пишу с пробелами? Они заменяют пространные разглагольствования. Это паузы для читателя, который все поймет и сам додумает».

Прием сей именуется эллипсисом. Пользуясь им – о чем читатель также ставится в известность, – автор выпустил пять книг, двести с чем-то статей, публиковался в зарубежных изданиях. Преуспел и воспарил. Испытывая, однако, задним числом некоторое сожаление, – из-за эллипсиса его книги и статьи короче, чем могли бы быть. У нас платят не за «какчество», а за «коликчество», сокрушается эллипсист Владимир Новиков, к чьей статье «Можно рукопись продать» еще придется, видимо, вернуться.

Сходство ее и «Страсти к разрывам» достаточно явное, и расхождения – тоже примечательные – позволяют их сопоставлять, а иной раз делать выводы. Они близки, оба критика, и по биографиям, и по мироощущению, и по восприятию литературы, а главное – себя в литературе.

Слов нет, А. Немзер сдержаннее, не столь развязен. Свою сдержанность он компенсирует многозначительными намеками на подвиги, совершаемые на полях битвы за отечественную словесность, на свою неизменную оригинальность.

А. Немзер принадлежит к большинству литераторов, не распевающих отходную, не склонных хоронить словесность советской эпохи. Но послушайте, как об этом сообщается городу и миру:

«…У меня другая логика – я ведь ярко выраженный «ренегат», с точки зрения «поминальщиков» советской литературы, борцов с «колхозным» сознанием, действующих на диво «колхозными» методами и не чуждающихся брать в союзники тех, кто еще недавно рассуждал о мощи литературы 70-х, а сегодня готов рассуждать о ее немощи» (с. 231).

Зачем уж так? Никто его не клеймит за «ренегатство», военный трибунал ему не грозит. Вполне правомерная, ничуть не исключительная позиция подается как героическая поза с претензией на постамент.

Боюсь, происходит такое не вдруг, не в одночасье и не без воздействия мифа о «моральном облике», значимом лишь для семьи и приятелей. Пушкин, между прочим, придерживался другого мнения, нравственность входила существенной составной в его определение писателя, он говорит, например, – напоминает и А. Немзер, – о «нравственном величии летописцев или агиографов» (с. 238).

Да и сам А. Немзер, пренебрегая своим тезисом, определяет моральное лицо товарищей по перу:

«Курьезность статьи Эпштейна, привычно желающего поспеть за всеми интеллектуальными модами разом, – симптом чрезвычайно выразительный; этот критик с точностью барометра указывает каждой статьей на то, что нынче культурные люди «носят» или, если угодно, с чем носятся» (с. 235).

Характеристика не столько профессиональная, сколько моральная. А когда А. Немзер настаивает на «личной ответственности», которую «не закроешь «таким временем» (с. 234), разве он не опровергает собственное утверждение о «моральном облике»? Более того, сам порой абсолютизирует нравственное чувство, видит в нем единственный «прибор», отметая какие-либо общие закономерности, общие оценки. Это касается эмигрантов, полуэмигрантов, литераторов, живущих на два дома: один в зоне СКВ, другой – в рублевой. Он полагает, здесь надо доверяться чувству конкретного человека к конкретному человеку.