№2, 1992/Хроника

К. Федин: «…Говорить с Вами чувствую необходимость…» (Неизвестное письмо Горькому).. Публикация Н. Примочкиной

В суете нашей быстро текущей и перманентно реформируемой жизни мы стали как-то забывать о юбилеях и круглых датах. Между тем 1992 год – год по меньшей мере-двух столетних юбилеев двух официально признанных классиков советской литературы, в разное время возглавлявших Союз писателей СССР. 12 февраля 1892 года родился Константин Федин, а ровно через 7 месяцев, 12 сентября, 24-летний Горький опубликовал свое первое произведение «Макар Чудра» – это начало его литературной деятельности.

Познакомились будущие классики в голодном и холодном 1920 году, когда Горький был уже всемирно признанным писателем, а Федин работал корреспондентом в петроградских газетах и мог только мечтать о литературной славе. Тем не менее Горький быстро признал в молодом застенчивом юноше незаурядный талант, подкупило его вдумчивое, серьезное отношение Федина к литературному труду, к творчеству. Дружба, возникшая между ними в эти годы, продолжалась до конца жизни Горького. Позже Федин написал об учителе и «старшем друге книгу воспоминаний «Горький среди нас». Их обширная и чрезвычайно содержательная переписка, включающая 77 писем, опубликована в 70-м томе «Литературного наследства» и в вышеупомянутой книге Федина. Немало потрудилось и советское литературоведение над изучением творческих и личных взаимоотношений писателей. Тем не менее и в этой области сохранились лакуны и «белые пятна».

Среди них – неизданное письмо Федина Горькому, долгие годы томившееся в «особом» хранении Архива А. М. Горького и потому бывшее недоступным не только для читателей, но и для многочисленных исследователей советской литературы.

Содержание письма, отражающее общественно-политические настроения и литературные пристрастия не только самого автора, но в не меньшей степени и его адресата, как нельзя лучше раскрывает причины его сокрытия. Наряду с множеством других не совсем лояльных или даже оппозиционных по отношению к советской власти и политике большевиков документов оно было спрятано подальше от «посторонних» глаз, дабы не компрометировать ни осуждаемую в нем власть, ни самих осуждающих и сомневающихся.

Публикуемое письмо – второе в переписке писателей. А открывается она письмом Федина от 28 января 1920 года. Вскоре в Издательстве З. И. Гржебина состоялось их личное знакомство. Встреча произвела на Федина сильное впечатление. Зная о том, что 14 марта Горький должен был выступать в петроградской Ассоциации пролетарских писателей, он решил тоже посетить это собрание. В книге «Горький среди нас» Федин постарался пересказать это выступление.

В начале своей речи Горький подчеркнул, что изменившееся в связи с победой революции положение пролетариата поставило перед пролетарской литературой новые задачи: «Необычайно важно теперь понять, что пролетариату принадлежит вся власть, что ему много дано и что с него много спросится… Теперь вы, пролетарские литераторы, обязаны отвечать не только перед одним пролетариатом, а перед всем народом» 1. Главное, от чего предостерегал Горький присутствующих, – от узкоцехового, сектантского понимания пролетарской культуры, от замыкания в своей скорлупе. Главную задачу он теперь видел в выходе пролетарских писателей к широким народным массам, в наведении мостов между рабочей демократией и отсталым крестьянством. Произведения пролетарской литературы, созданные в искусственных лабораторных условиях, не смогут, по его мнению, дойти до сознания крестьянства, оттолкнут его своей непонятной заумью. «Ваш язык, – продолжал свою беседу Горький, – должен быть понят и крестьянином. Если вы будете петь непонятные ему песни, он просто слушать не станет. Иные же ваши песни ему могут и не понравиться. Особенно, если заладите про свою персону петь…

Создание новой культуры – дело общенародное. Тут следует отказаться от узкоцехового подхода. Культура есть явление целостное… Представление, что только пролетарий – творец духовных сил, что только он – соль земли, такое мессианское представление губительно» 2.

Далее Федин вспоминает, что взаимопонимания между Горьким и присутствующими на встрече писателями так и не произошло. Пролеткультовцы слушали писателя хотя и с почтением, но недоверчиво, а после его ухода признали его выступление «неудовлетворительным». «Мучительная тревога Горького за судьбу культуры, за будущее нашей страны» 3 оказалась ими не понятой. Скептически отнеслись пролетарские писатели и к поднятой Горьким теме глубокого антагонизма города и деревни, его «призыв к слиянию с крестьянской массой» был признан преждевременной и опасной «духовной демобилизацией». Отвергли они и его утверждение, что «период физического подавления буржуазии» закончился. Им-то казалось, что борьба с «контрреволюцией» должна не только продолжаться, но и усиливаться.

Глубоко взволнованный выступлением Горького, Федин в тот же день вечером написал ему большое письмо, в котором подробно рассказал о реакции на эту встречу пролетарских писателей, а также поделился собственными мыслями и соображениями по поводу увиденного и услышанного.

«Воскресенье, 14-го марта 1920 г.

Глубокоуважаемый Алексей Максимович,

Сегодня мне очень хотелось воспользоваться предложением, которое Вы сделали в беседе со мной, в Издательстве З. Гржебина, – зайти вечером к Вам, чтобы поговорить. Но и помешать Вам боялся, да и струсил: приду, а язык-то и не повернется. Между тем, говорить с Вами чувствую необходимость, и сегодня – больше, чем когда-либо. Простите поэтому, что высказываюсь в письме.Днем пошел я в Союз пролетарских писателей. Хотелось мне (пишу совсем откровенно) угадать, верите Вы в этих писателей или нет. Не знаю, верно ли я угадал, но прислушивался очень. Прислушивался к настроению Вашему. И странно, центр тяжести внимания моего переместился постепенно с Вас на слушателей, так что, когда Вы ушли, я уже не мог оторваться от отдельных личностей аудитории, и остался. Понял я Вас, думаю, хорошо и весь был под обаянием размаха, которым Вы охватили как раз то, что теперь необыкновенно и как-то спешно важно: успеем мы повернуть какой-то рычаг, чтобы остановить скольжение в пропасть, или нет, и какой это таинственный рычаг. Но покинул я собрание Союза совсем разбитым, и вина в том, конечно, не Ваша. Сомнения вдруг стали уверенностью. Даже смешно стало, как можно еще сомневаться. Нет, конечно, нет.’ Если и будет найден некий спасительный рычаг, то за него некому будет взяться, а если и возьмется какой человеколюбец, то такого просто-напросто упразднят в административном порядке. Чтобы впредь человеколюбия не проявлялось! Как уайльдовская инфанта, которой доложили, что ее шут-карлик умер от разрыва сердца:

– Чтобы впредь у моих подданных сердец не было! 4

Удивительно, до какой инфантовской капризности дошли наши новые помпадуры. Ни под каким видом и ничего решительно не потерпим! И это не от злой воли, как мне кажется, а от некоторой замечательной органической неспособности видеть и разуметь, а также и от инфантовской веры, что стоит только захотеть, как у подданных сердец не будет и, стало быть, умирать они перестанут от сердечных болезней.После ухода Вашего начался обмен мнений. Разрешите мне изложить его так, как он мне представляется по внутреннему своему содержанию.

– Что такие? Не ослышались ли мы? Период подавления буржуазии закончился?

  1. Конст. Федин, Горький среди нас, М., 1967, с. 20.[]
  2. Там же, с. 21, 22.[]
  3. Там же, с. 23.[]
  4. Финальные слова Инфанты из сказки «День рождения Инфанты»: «Впредь да не будет сердца утех, кто приходит со мной играть!» (Оскар Уайльд, Избранное, М., 1990, с. 239).[]

Цитировать

Федин, К. К. Федин: «…Говорить с Вами чувствую необходимость…» (Неизвестное письмо Горькому).. Публикация Н. Примочкиной / К. Федин // Вопросы литературы. - 1992 - №2. - C. 373-378
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке