От изучения биографии к исследованию поэтики

С Конкин, Николай Огарев. Жизнь, идейно-творческие искания, борьба, Мордовское книжное изд-во, Саранск, 1975, 432 стр.

В последние два десятилетия исследование жизни и творчества Огарева сделало значительный шаг вперед. В 61 – 64 томах «Литературного наследства» (1953- 1958), в двухтомнике «Избранных социально-политических и философских произведений» Огарева (1952 – 1956) были изданы целые массивы ранее не публиковавшихся творческих и эпистолярных материалов. И по сей день в СССР и за рубежом продолжают появляться новые публикации. Выходят в свет работы, посвященные творческому пути, идейному развитию, политической деятельности русского революционного поэта, мыслителя, публициста. Среди них фундаментальные монографии, такие, как книги В. Путинцева «Н. П. Огарев. Жизнь, мировоззрение, творчество» (1963), Е. Рудницкой «Н. П. Огарев в русском революционном движении» (1969), и специальные исторические, философские труды: Я. И. Линков, Революционная борьба А. И. Герцена и Н. П. Огарева и тайное общество «Земля и Воля» 1860-х годов, «Наука», М. 1964; Н. Г. Тараканов, Н. П. Огарев. Эволюция философских взглядов, Изд. МГУ, 1974. Лирические циклы, поэмы Огарева, стилистика его публицистических произведений стали предметом изучения в литературоведческих статьях «ученых записок» и диссертациях.

В последние годы одним из центров изучения творческого наследия писателя становится Мордовский государственный университет, которому несколько лет назад было присвоено имя Н. П. Огарева: с 1970 года гам проводятся регулярные Огаревские чтения; вышел из печати сборник докладов и сообщений, прочитанных на первой из таких конференций¹; научная библиотека университета готовит к изданию библиографию произведений Огарева и литературы о нем. Именно в Саранске, с которым была так тесно связана жизнь Огарева, и появилась последняя монография о нем.

Автор книги С. Конкин рассматривает свой труд как «один из первых шагов» на пути к «созданию научной биографии» великого земляка, в которой будет раскрыто «духовно-творческое развитие поэта и мыслителя в органическом единстве с историей его жизни, озаренной светом высоких патриотических идеалов».

Специфичность авторского угла зрения состоит в том, что и революционно-мировоззренческие искания Огарева, и его поэтическое творчество, и его гражданские акции раскрываются здесь главным образом изнутри, со стороны душевной жизни личности, во всяком случае, неотрывно от нее. Ленин писал, что без «человеческих эмоций» нет «человеческого искания истины». Благодаря широкому использованию эпистолярного наследия Огарева (а это, надо заметить, довольно сложное дело, так как его письма до сих пор не только не собраны воедино, но в значительной своей части не опубликованы или известны лишь в разрозненных, порой неисправных дореволюционных публикациях) автору удалось передать эмоционально-духовную атмосферу, в которой жил Огарев, обаяние самой этой личности.

Такой аспект исследования очень существен для биографического жанра вообще, но особенно перспективен он в данном случае, ибо речь идет о личности незаурядной нравственной высоты и бескомпромиссности, о личности, «сильное симпатическое влияние» которой на окружающих Герцен считал важнейшим жизненным «делом». Оно ощущалось всеми, кому доводилось знать этого на редкость мягкого, немногословного человека. «Особая магнитность», притягательная сила его натуры распространялась на близких и дальних, увлекая «в высшие сферы, в общие интересы» ².

Замечательные свойства личности Огарева как носителя новой, монистической морали обмечены были и Чернышевским в его известной рецензии «Стихотворения Н. Огарева»: «Наслаждение жизни для такой личности заключается в том, чтобы жить для других, быть счастливым от счастья близких и скорбеть их горем, как своим личным горем». «Даже любовь… у него чиста от эгоистического оттенка. Тем более у него преданности в дружбе» ³. Недаром лирическое отражение этого нового склада личности послужило Чернышевскому основанием пророчески заявить, что поэзия Огарева навсегда останется в истории русской литературы. Естественно и плодотворно поэтому для биографа внимание к этой стороне жизни Огарева, «человека новой морали во всей ее поэзии» ⁴.

Глубоко поэтичны, хоть и весьма далеки от идиллии, эпизоды, связанные с душевными привязанностями Огарева, его «жизнью сердца». Человек удивительной чуткости, открытый добру, Огарев пережил не одну мучительную личную драму: сначала сложные отношения и разрыв с первой женой Марией Львовной (урожденной Рославлевой), затем новая трудная любовь Огарева к Наталье Алексеевне Тучковой и снова разлад и в этой семье, вызванный страстным увлечением Натальи Алексеевны Герценом. Автор монографии не просто касается этих сложных, полных драматизма событий в судьбе Огарева, он ищет их социальные и психологические корни, пытается показать их проекцию на творчество. Эти страницы биографии поэта, выявляющие особенно выпукло благородство и самоотверженность его натуры, написаны с большим тактом.

Композиционное членение монографии определяется самим ходом жизненных событий. Первая ее часть («В краю родном») посвящена жизни писателя до эмиграции. В результате тщательных разысканий (в том числе архивных), произведенных исследователем, мы узнаем много нового о предках поэта; в особенности тщательно собраны неизвестные ранее материалы о его отце и матери, уточняющие многие факты (в частности, интересны сведения об опубликованных литературных переводах Е. И. Баскаковой, матери Огарева).

С. Конкину удалось более детально и основательно, чем это делалось прежде, осветить детские и отроческие годы Огарева. Содержательны страницы, повествующие о людях, окружавших его в детстве, и воссоздающие обстановку, в которой формировался его характер. Например, выделена роль близкого друга Е. И. Огаревой – Е. Е. Кашкиной, оказавшей на будущего поэта особое «влияние по своему либерализму и знакомству с людьми 14 декабря».

Годы пребывания в Московском университете, обстоятельства ареста и пензенской ссылки, первые заграничные путешествия и впечатления от них, возвращение в Россию и попытки социально-экономических преобразований в доставшихся по наследству родовых имениях – все эти эпизоды жизни и деятельности Огарева представлены в работе с большой полнотой и явным стремлением автора проследить, как эти, казалось бы, внешние события влияли на формирование творческих, философских и естественнонаучных интересов писателя, как отразились они на его идейных исканиях и поэтическом творчестве. (Последняя задача, однако, реализуется не всегда достаточно глубоко.)

Во второй части книги («В революционной эмиграции») обстоятельно рисуется неутомимая политическая деятельность выдающегося революционера, вклад Огарева-публициста в развитие вольной русской печати.

Правда, в изложении этого круга событий не обошлось без некоторых фактических неточностей. К примеру, первая книжка «Полярной звезды» вышла не 25 июля 1855 года, как утверждается на стр. 212 (и как Герцен намеревался ее выпустить), а около 20 августа. Встречаются и отдельные недостаточно четкие и противоречащие одна другой формулировки. Это касается, в частности, процесса формирования тайного общества «Земля и воля», в выработке программных принципов которого столь велика была роль издателей «Колокола». Так, на стр. 255 говорится о существовании Центрального комитета общества уже «к осени 1861 г.», а на стр. 261 сообщается о создании этого руководящего органа в ноябре 1862 года. С этого времени, очевидно, только и можно говорить о действительном существовании единой организации. И именно в соответствии с последним утверждением и сообщается на стр. 270, что «Земля и воля»»просуществовала немногим более одного года» (в марте 1864 года была разослана в периферийные организации директива Центрального комитета о «временном свертывании» работы). Надо заметить, что в данном случае указанный разнобой – не просто небрежность, но и отражение тех дискуссий, той множественности мнений, которые окружают эти сложные сюжеты в нашей исторической науке. Это, разумеется, не дает автору права не замечать противоречия в собственных сообщениях.

Не вполне точна интерпретация идейных разногласий Герцена и Огарева в период создания писем «К старому товарищу». Автор книги пишет, что обнаружившаяся в этих спорах наряду с сильными «слабая сторона герценовского мировоззрения этой поры» была связана «с некоторой недооценкой политического фактора в деле социального переустройства жизни» (стр. 338). Так ли это? Нам представляется, что именно в своем предсмертном произведении Герцен, развивая тенденции, наметившиеся в «Письмах к путешественнику» (1865) и шестом «Письме к будущему другу» (1866), преодолевает, в противоположность своим оппонентам – Бакунину и Огареву, разъединенность перспектив социальной и политической борьбы. Об этом свидетельствует и конкретно-исторический анализ такой политической категории, как государство, учет его роли (отметаемой анархистской программой Бакунина) в грядущем социальном перевороте, и то значение, которое придает Герцен 1 Интернационалу – организации явно политической.

Иное дело, что Герцен «переоценивал возможности мирной воспитательной проповеди», как справедливо пишет исследователь, цитируя полемические доводы Огарева из «Ответов старому другу». Можно еще добавить, что возражения друга по этому вопросу воспринимались Герценом очень внимательно, побуждая к уточнению формулировок, более четкому выражению общего революционного характера рисуемых им перспектив общественного развития. Об этом свидетельствует правка в рукописи писем «К старому товарищу» ⁵.

Помимо перечисленных аспектов содержания книги, необходимо остановиться, пожалуй, лишь еще на одном, но немаловажном. Какое место нашло в ней поэтическое творчество Огарева? Оно не только, как уже сказано, присутствует в монографии о поэте, более того, оно организует и цементирует ее композицию изнутри. Это находит и наглядное выражение: в название каждого из 35 разделов вынесена огаревская стихотворная строка-лейтмотив и каждый снабжен поэтическим огаревским эпиграфом. Поэзия как сердцевина личности, как атмосфера жизни Огарева предстает, таким образом, органично во всей книге. Правда, разделы, специально посвященные анализу поэзии и эстетических принципов Огарева, не стали в ней центром, фокусом исследования. Они подчас страдают описательностью.

К недостаткам издания следует отнести также небрежность редактуры книги, большое количество опечаток. Их немало и в фамилиях современников, и в датах, и в справочном аппарате, обозначении источников: Костецкий – вместо Костенецкий, Кириевский – вместо Киреевский, И. И. Булатов – вместо И. М. Булатов (стр. 43, 46, 40); возвращение Огарева из Европы отнесено на стр. 148 к февралю 1845 года – вместо 1846 года, как верно сообщается на стр. 146 и 149; сближение его с М. Сетерленд (см. стр. 322, 372) началось с 1858, а не 1859 года; воззвания «Русским студентам» и «Наша повесть» написаны Огаревым в 1869, а не 1860 году (стр. 342), и т. п. Такого рода ошибки и опечатки сильно снижают общую культуру книги.

Теперь одним из необходимых следующих шагов, очевидно, должно явиться специальное исследование самой поэзии Огарева как цельного и оригинального художественного мира. Пожалуй, первоочередная задача в литературоведческих огаревских штудиях – продолжить тот глубокий анализ лирического мира поэта, который был начат Чернышевским, довести его до уровня поэтики (что также входило в планы великого критика, но не было осуществлено).

1. См «Первые Огаревские чтения. Материалы научной конференции», Саранск. 1974.[↩]
2. А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, т. IX, Изд. АН СССР. М. 1956, стр 10, 15.[↩]
3. И. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч. в 15-ти томах, т. III, Гослитиздат, М. 1947, стр. 564 – 565.[↩]
4. А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, т. XXVIII, стр. 209.[↩]
5. К примеру, фраза «Апостолы нам нужны, а не… саперы разрушенья» исправляется на: «Апостолы нам нужны прежде… саперов разрушенья» (А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, т. XX, стр. 719, 593).[↩]