Осип Мандельштам в Киммерии

…Воображению легко увидеть его в Петербурге – средь бликов электричества, в крахмальном воротничке, подпирающем гордо вскинутую голову. И труднее, непривычнее – здесь, на фоне охряных холмов и синевы залива: в белой рубашке, полотняных брюках, сандалиях на босу ногу. Кто привез его впервые в Коктебель? Трудно сказать. Было это летом 1915 года, когда «хозяин» Коктебеля, Максимилиан Волошин (1877 – 1932), находился во Франции. Но была «хозяйка», Елена Оттобальдовна Волошина, мать поэта, и из ее письма сыну мы узнаём точное время появления Осипа Эмильевича Мандельштама (1891 – 1938) в Коктебеле. 1 июля, сообщая о совместных ужинах с А. Н. Толстым, она добавляет: «А со вчерашнего дня к нам присоединился поселившийся у нас поэт Мандельштам…»¹.

М. А. Волошин уже немного знал Мандельштама. Прочитав письмо матери, он вспомнил один вечер в Петербурге, проведенный у сестры З. А. Венгеровой – Изабеллы Афанасьевны, певицы. Там-то и появился, сопровождая свою мать, «мальчик с темными, сдвинутыми на переносицу глазами, с надменно откинутой головой», в черной курточке частной гимназии. В крайней независимости, с которой он держался, чувствовалась застенчивость, но Максимилиан Александрович все же заметил соседке: «Вот растет будущий Брюсов…» (он. 1, N 445).

Мандельштам, кончил Тенишевское коммерческое училище в мае 1907 года. Волошин жил в Петербурге с октября 1906 года по март 1907-го. К этому времени и следует отнести эту встречу, добавив только, что появление Мандельштама у Венгеровых было более чем объяснимо: его мать была родственницей С. А. Венгерова, известного историка литературы и библиографа. Волошин этого, очевидно, не знал, но удивительно то, что он вообще отметил и так прочно запомнил шестнадцатилетнего юношу, никому еще не известного.

В 1909 году Мандельштам снова входит в поле зрения Волошина. Е. И. Дмитриева (вскоре прославившаяся под именем Черубины де Габриак²), рассказывая о заседании «Академии стиха» Вячеслава Иванова 23 апреля, писала Волошину: «Потом читали стихи, – все, даже безмолвные. <…> Был еще там поэт Мандельштам» (оп. 3, N 318). А осенью того же года Волошин встречает Мандельштама в редакции только что родившегося журнала «Аполлон». Можно предположить, что Мандельштам отметил расположение и устремленность к собеседнику старшего поэта. И, по-видимому, в конце 1909 года, послал ему из Гейдельберга (где слушал курс старофранцузского языка) следующее письмо:

«Глубокоуважаемый Макс Александрович!

Оторванный от стихии русского языка – более чем когда-либо, – я вынужден составить сам о себе ясное суждение. Те, кто отказывают мне во внимании, только помогают мне в этом. Так помог мне Мережковский, который на этих днях, проездом в Гейдельберг, не пожелал выслушать ни строчки моих стихов, помог мне милый Вячеслав Иванович, который, при искреннем ко мне доброжелательстве, не ответил мне на письмо, о котором просил однажды.

С Вами я только встретился.

Но почему-то я надеюсь, что Ваше участие в моей трудной работе будет немного иным. Если Вы пожелаете обрадовать меня своим отзывом и советом – мой адрес: Heidelberg, Anlage 30. Stad. phil. Mandelstam» (on. 3, N 818).

Волошин не отозвался на это письмо. В своих позднейших воспоминаниях он отмечает, что получил стихи Мандельштама (ошибочно отнеся это уже к 1915 году), и пишет: «Стихи были своеобразны, но мне не очень понравились, и я ему ничего не ответил» (оп. 1, N 443).

Из пяти стихотворений, посланных Мандельштамом Волошину, четыре посылались им, также из Гейдельберга, В. И. Иванову 22 Октября (4 ноября) 1909 года. Эти стихи: «В холодных переливах лир…», «Твоя веселая нежность…», «Не говорите мне о вечности…» и «На влажный камень возведенный…» – опубликованы³. Одно до сих пор нигде не появлялось:

В безветрии моих садов

Искусственная никнет роза.

Над ней не тяготит угроза

Неизрекаемых часов.

В безвыходности бытия

Она участвует невольно;

Над нею небо безглагольно

И ясно, – и вокруг нея

Немногое, на чем печать

Моих пугливых вдохновений

И трепетных прикосновений,

Привыкших только отмечать.

На отдельном листке Мандельштам приписал:

«Глубокоуважаемый Макс Александрович!

Простите мне мою мелочность: пятая строка стихотворения: В безветрии моих садов – читается:

В юдоли дольней бытия

вместо ужасной «безвыходности», которая торчит, как оглобля.

С глубоким почтением, Осип Мандельштам» (оп. 3, N 818).

В середине августа 1910 года в девятом «Аполлоне» появилась подборка из пяти стихотворений Мандельштама – его литературный дебют. В том же номере, под обложкой того же «Литературного альманаха», нашел приют волошинский перевод «Муз» П. Клоделя: еще одна встреча двух, таких разных, поэтов…

И вот – 1915 год, Коктебель. Сюда приезжает уже не мальчик – двадцатичетырехлетний молодой человек, автор сборника «Камень», признанный поэт. Он – на равных с отдыхающими здесь А. Н. Толстым и Н. В. Крандиевской, С. Я. Парнок и сестрами Цветаевыми. К нему благоволит властная мать Волошина – «Пра», как ее все называют. Правда, она частенько подтрунивает над ним, называет «мамзель Зизи», а он «Христом Богом молит не называть его так, боясь, что кличка пристанет к нему, как лист мушиной смерти» (оп. 1, N 445). Он остроумен. Е. Я. Тараховская, младшая сестра С. Парнок, вспоминает, как однажды Мандельштам, «делая вид, что он – немец, садясь в лодку, сказал лодочнику с немецким акцентом: «Только пошалуста без надувательства парусов!» В ответ на требование матери Макса Волошина закрывать калитку сада, он сказал: «Я Вам не Иван Калита какой-нибудь, чтобы закрывать калитку!»⁴ Но Мандельштам еще «неаккуратен, неряшлив, забывчив, бесцеремонен» (оп. 1, N 445). И его привычка разливать воду в комнатах, засеивать диван окурками, перерывать на полках и бросать затем где попало книги все чаще выводит Пра из себя.

Писал ли Мандельштам в Коктебеле стихи? До сих пор точных сведений об этом не было. Теперь же одно его стихотворение можно с уверенностью отнести к этому периоду. 28 августа 1915 года Волошина писала сыну: «Прилагаю при сем стихотворение Мандельштама, которое он просил прислать тебе как привет свой. Оно хорошо, только «как жердочки, мохнатые колени» не соответствуют портрету овец, здешних, по крайней мере» (оп. 3, N 657). Названная строчка находится в стихотворении Мандельштама «Обиженно уходят на холмы…».

Черты Коктебеля присутствуют и в другом стихотворении Мандельштама 1915 года – «С веселым ржанием пасутся табуны…», также насыщенном древнеримскими ассоциациями. Духом Коктебеля исполнено классическое стихотворение «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…». Наконец, в октябре 1915 года, покинув Крым, Мандельштам вспоминает его в стихотворении «Негодованье старческой кифары…».

Во всех этих стихотворениях Восточный Крым, Киммерия, увиден через призму античности – и здесь можно усмотреть влияние Волошина, первым услышавшего в «хорах» коктебельских волн «напевы Одиссеи» и запечатлевшего образ своей «горестной земли» в цикле стихов «Киммерийские сумерки». Поэт СП. Бобров отмечал, что Мандельштам «использовал <…> малозаметных на общем фоне символизма М. Волошина и Ю. Балтрушайтиса»⁵, а Г. И. Иванов считал, что только Марина Цветаева и Максимилиан Волошин «помогли Мандельштаму создать «Tristia»⁶.

На следующий год Мандельштам снова в Коктебеле. В доме поэта сохранилась домовая книга за 1916 год, и приезд Осипа Эмильевича (из Петрограда) помечен в ней 7 июня. Уехал он (вместе с братьями Александром и Евгением) 25 июля – по телеграмме о болезни Флоры Осиповны Мандельштам (скончавшейся 26 июля 1916 года)⁷.

В каком окружении провел Мандельштам эти два месяца? Коктебель, как литературно-артистический курорт, все больше входил в моду и, несмотря на войну, был в то лето набит битком. Здесь тогда находились: поэт В. Ф. Ходасевич; профессор петроградской консерватории, певец Н. Н. Кедров; пианистка и композитор Ю. Ф. Львова; певица М. А. Дейша-Сионицкая, солистка Большого театра; художники А. К. Шервашидзе и К. В. Кандауров – «декораторы Императорских театров»; архитектор В. А. Рогозинский; профессор Харьковского музыкального училища, виолончелист А. А. Борисяк; балерина Студии Московского Художественного театра О. В. Бакланова; юрист М. С. Фельдштейн; из Феодосии наезжал художник К. Ф. Богаевский. Веселые пирушки, затейливые маскарады и многолюдные прогулки сменялись чтением стихов, импровизированными концертами, демонстрацией только что написанных этюдов. В большом ходу были различные розыгрыши, мистификации, и Осип Эмильевич, самолюбивый и нелепый, по-видимому, не раз бывал их объектом.

Чаще всего это подтрунивание носило добродушный характер.

По-видимому, это же пребывание Мандельштама нашло отражение в коктебельской «Крокодиле» – песенке, сложенной на популярный во время первой мировой войны мотив и откликавшейся новыми куплетами на каждое местное событие.

1. Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом), ф. 562, оп. 5, N 290. Все рукописные материалы, хранящиеся здесь, в дальнейшем даются с указанием в тексте описи и номера дела.[↩]
2. Е. И. Дмитриева (псевд. Черубина де Габриак; 1887 – 1928) – поэтесса.[↩]
3. См.: А. А. Морозов, Письма О. Э. Мандельштама к В. И. Иванову. – «Записки Отдела рукописей ГБЛ», вып. 34, М., 1973, с. 265 – 266.[↩]
4. Е. Тараховская, Воспоминания о старом Коктебеле. – ЦГАЛИ, ф. 2527, оп. 2, ед. хр. 9.[↩]
5. С. Бобров, Осип Мандельштам. Tristia. – «Печать и революция», 1923, кн. 4, с. 260.[↩]
6. Г. Иванов, Осип Мандельштам. – «Новый журнал», Нью-Йорк, 1955, кн. 43, с. 277.[↩]
7. Е. Э. Мандельштам (1897 – 1979) утверждал, что именно он дал телеграмму о смерти матери брату и в Коктебеле в тот год не был. Однако в домовой книге записан и его приезд (9 июня), и отъезд (вместе с братом). 2 августа 1916 года художница Ю. Л. Оболенская (1889 – 1945) сообщала в письме: «Теперь Мандельштамы уехади, их вызвали, умерла их мать. Младшие братья славные мальчики, а О[сип] Э[мильевич] замечательный поэт» (ЦГАЛИ, ф. 2080, оп. 1, ед. хр. 7).[↩]