Нина Берберова в переписке Марка Алданова и Бориса Зайцева

Предлагаемые письма М. Алданова и Б. Зайцева дополняют один из наиболее за­метных конфликтов в среде русской эмиграции конца Второй мировой войны. Сразу пос­ле того, как победа над немцами стала вопросом времени, начали звучать обвинения, связан­ные с деятельностью тех или иных лиц во время оккупации. Основным грехом при­знается коллаборационизм, степень которого варьируется от непосредственной военной помощи до… Различие взглядов на то, что уже простительно, а что еще нет, также внесло вклад в оценку потенциальных коллаборантов, и без того нередко весьма сумбурную и субъ­ективную.

История Н. Берберовой выделяется, во-первых, своим масштабом — и значитель­ностью самой писательницы, и числом участников дискуссии, и ее протяженностью (и притом априорной незавершенностью), — но, во-вторых, и тем, что обе стороны ока­зались услышанными. Берберова и ее немногочисленные защитники противостояли обви­ни­тельным слухам и аргументированно оправдывали ее мысли и поступки.

По этому «делу» опубликовано немало статей и документов. Письмо Берберовой впервые появилось в печати в 1995 году в числе документов, связанных с C. Прегель [Из архива… 1995]. Первая и при этом одна из наиболее содержательных статей вышла в 1999 году [Будницкий 1999]. В ней проводилась связь между обличением Берберовой в 1945-м и содержанием ее автобиографии «Курсив мой», в которой «сводились счеты» с лицами (прежде всего М. Алдановым и Г. Адамовичем), «унижавшими» ее из-за связей с нацистами. Там же появились письма Алданова М. Вишняку и С. Соловейчику и два поздних (1965 года) письма Берберовой и Вишняка друг другу.

Из дальнейших публикаций отметим англоязычную статью С. Франк [Frank 2018], в которой данный конфликт становится отражением более общего конфликта между рос­сийскими и российско-еврейскими писателями-эмигрантами. Недавние биографии Алда­нова [Уральский 2019: 532–555] и Берберовой [Винокурова 2023] также содержат главы, посвященные этому эпизоду; более того, биограф Берберовой рассмотрела его и в отдель­ной статье [Винокурова 2019], где в обширный контекст споров также включена и фигура Зайцева, одного из основных защитников Берберовой.

Данная публикация не ставит задачи в очередной раз восстанавливать подробности конфликта.

Отметим лишь несколько ключевых для ее понимания деталей.

Алданов принадлежит к лагерю обвинителей по нескольким основаниям. Во-первых, будучи евреем, он значительно острее переживает любые связи своего окружения с гитлеровцами. Во-вторых, главным обвинителем и «охотником на ведьм» является Я. Полонский, шурин Алданова. Как это подчеркивалось в одном из писем, Алданов устра­няется из прямого диалога в первую очередь потому, что Берберова оскорбляет члена его семьи. Культура переписки тех лет предполагала, что письма могли читать сообща и делиться друг с другом, так что, хоть письма Алданова адресованы Зайцеву, можно ожидать, что Берберова предполагалась вторым, «невидимым» адресатом. Сам Алданов отказывается обсуждать с ней что-либо, но частые встречи «парижан» неизбежно должны были привести к знакомству Берберовой с содержанием переписки.

Зайцев, оставшийся во Франции и переживший немецкую оккупацию, не имел таких оснований для остракизма Берберовой — ему важнее было сохранить приятельские отно­шения (не исключено, что христианское мировоззрение с его культурой прощения также сыграло некоторую роль в формировании позиции Зайцева) и попытаться защитить окле­ветанную, на его взгляд, подругу.

Письма публикуются с сокращениями — выпускается не связанный с Берберовой мате­риал. Также печатается письмо Алданова к М. Карповичу, в котором отражается реакция на письмо Зайцева, и письмо к П. Рыссу, копия которого прилагалась к одному из адресо­ванных Зайцеву писем. Публикуемые письма хранятся в Бахметьевском архиве Колум­бийского университета (далее — BAR), коллекция Алданова (BAR, Mark Aldanov Papers, Box 8, File Zaitsev, Boris Konstantinovich), кроме № 4 (BAR, Mark Aldanov Papers, Box 11, File Correspondence: Aldanov to various persons — Undated) и № 7 (BAR, Mark Aldanov Papers, Box 4, File Karpovich, Mikhail Mikhailovich).

ПИСЬМА М. АЛДАНОВА И Б. ЗАЙЦЕВА

Примечания С. Пестерева

1. Б. Зайцев — М. Алданову

8.II.45.

Дорогой Марк Александрович, открытку Вашу конца сентября получил с большой радостью. Думаю, что теперь уж и Вы получили мое письмо, написанное до получения открытки, кажется, в ноябре. Во всяк<ом> случае будем считать, что связь, слава Богу, установлена <…>

Из писателей изредка вижу Шмелева и Ремизова, почти никогда не вижу Тэффи. Чаще других — Нину Берберову. Тут начинается «невральгический пункт» позиции. Про нее распустили нелепейшие слухи, будто у нее были какие-то немецкие «тяготения и даже действия». Вот это совершенная чепуха, которая меня злит. Я и Вера¹ знаем жизнь Нины во всех подробностях, многое вместе переживали, вместе оплакивали ссылку Оли Ходасевич² и Марианны³. Ни в каких нем<ецких> изданиях Нина не участвовала, никаких ни дел, ни знакомств с немцами не вела, ни на каких собраниях и чтениях под немецкий текст не выступала. По горячности и личной увлеченности высказывала иногда в частн<ых> разговорах мнения — в глазах некоторых «еретические», но ведь болезненность в воспри­ятии известн<ых> вещей вообще доходила до того, что одна, напр<имер>, знакомая нам с Вами еврейка бранила собств<енного> мужа, еврея же, «гитлеровцем» за то, что тот говорил: «Но ты не можешь отрицать, что Г. завоевал почти всю Европу».

От нечего делать началась переписка о Н<ине> с югом и даже Америкой!⁴ В результате «кампании» многие — особенно вернувшиеся с юга — стали на нее коситься, избегать ее, вообще проявлять враждебность.

Пишу Вам обо всем этом подробно, так же, как и Ивану <Бунину> написал, потому что пора все это прекратить. Нужно, чтобы и Иван и Вы знали всю настоящую правду — из первоисточника, а не по пересказам третьих лиц.

С Полонскими мы встретились очень хорошо. Ляля⁵ стал здоровенный, красивый малый в канадке⁶, Л. А.⁷ такой же Обломов, как и я (вот бы нас с ней в Вашу Америку!), Я. Б.⁸ похудел несколько, но вид у него здоровый…

2. М. Алданов — Б. Зайцеву

17 марта 1945

Вы чуть не половину письма уделили Берберовой. Вы знаете, что у меня с ней всегда были самые добрые отношения и ничего, кроме самих лучших чувств, к ней не питал: даже облачка не было единого за 20 лет. Нынешнее отношение к ней здесь основано никак не на письмах, которые стали приходить от разных людей после освобождения Франции. Оно основано на ее собственных письмах, которые она писала р а з­ н ы м людям после занятия Парижа Гитлером. К сожалению, эти письма — абсолютный факт. Из лиц, их получавших, назову только покойного В. В. Руднева⁹, жена¹⁰ которого находится здесь. Что написано пером, того не вырубишь топором. Могу Вас уверить, что если бы редакция «Нового Журнала»¹¹ напечатала что-либо Нины Николаевны, то из журнала ушли бы в с е сотрудники (кроме, быть может, Керенского, наиболее снисходительного из политических деятелей). Если бы я предложил Фонду¹² отправить ей посылку (или Шмелеву), то меня осыпали бы бранью: Вы не можете требовать, чтобы политические деятели относились к «импульсивным словам» так, как Вы, или хотя бы так, как я. Да вот вчера, получив Ваше письмо, я счел себя обязанным ознакомить с ним некоторых бывших друзей Н. Н., очень ее любивших, — и наткнулся на большой холод даже в отношении Вас и себя (именно из-за этого ознакомления). Первый вопрос: «А Бор<ис> Конст<антинович> читал ее письма?» Те письма, которые стали приходить из Франции, почти ничего к этому не добавили. Кстати, Вы в Вашем письме сообщаете (опровергая их) об обвинениях против нее, о которых я и не слыхал. Правда, я не очень много вообще слышу из всего этого. Но я, например, никогда не слышал об обвинениях в том, что она участвовала в изданиях или чтениях. Насколько мне известно, писали сюда больше о миллионах, об особняке на рю де Миромениль и т. п. Вероятно, отношение к ней со временем смягчится, но сейчас это так (заметьте, отнюдь не исключительно у евреев). Во всяком случае я считаю себя обязан­ным ознакомить с этой частью Вашего письма возможно большее число людей и непре­менно это сделаю. О Шмелеве же и говорить не приходится, так как он, в отличие от Н. Н., печатался¹³. В разговорах о нем я неизменно ссылался на смерть его сына¹⁴. Но и это не оказывало действия. Я просил А. Полякова¹⁵ и Цвибака¹⁶ хоть воздержаться от заметок в <нрзб> (газете? наборе? — С. П.), но и в этом потерпел неудачу.

3. М. Алданов — Б. Зайцеву

22 октября 1945

Дорогой Борис Константинович,

Я не получил еще от Вас ответа на мое последнее письмо, где я писал о Вашем прекрасном рассказе, о рассказе Тэффи и т. д. Но я, конечно, письмами не считаюсь. Теперь же пишу Вам по тягостному для меня (да и для Вас) делу. Я сегодня получил посланное не по воздушной почте письмо Н. Н. Б-вой от 30 сентября. По отношению лично ко мне оно вполне корректно; она даже пишет о моей «абсолютной честности». Но письмо полно резких и грубых выражений по адресу Полонского («негодяй», «мерзавец» и т. п.). Госпожа Б. может думать и писать о муже моей сестры все, что ей угодно (как и он о ней). Но если она пишет это МНЕ, то я могу это объяснить либо желанием оскорбить меня, либо намерением сделать мой ответ ей невозможным. Конечно, я ей после этого ничего не могу и не буду писать. Я отвечаю, кажется, на все письма, отвечаю и людям, которых в Нью-Йорке и в Париже обвиняли в сочувствии немцам. Но на письма, заключающие в себе оскорбления по адресу членов моей семьи, я отвечать не стану. Вы это поймете. Однако в письме этом она ссылается на мое давнее (от 17 марта) письмо к Вам. Я считаю нужным написать Вам по этому поводу.

Б-ва сообщает мне, что копию своего письма она посылает нескольким лицам¹⁷. Думаю, что Вы ее тоже получили или читали, поэтому Вам ее письма не посылаю. Но я посылаю Вам при сем копию моего ответного письма к П. Я. Рыссу¹⁸.Сам я первый никому о Б-вой не писал. У меня вообще все эти разоблачения и защиты, кроме смер­тельной тоски, ничего не вызывали и не вызывают. Я старался все время и стараюсь по сей день не только не писать об этом, но и не разговаривать. Общее мое отношение к делу Вам известно (я ссылался, помните, на Экклезиаста и на Наполеона, не из любви к великим именам, а потому, что это мои мысли уясняло##

В письме к Зайцеву от 30 июня 1945 года Алданов пишет: «С большим интересом прочитал политическую часть Вашего письма. Я знаю, что Вы не кровожадны, и искренне рад Вашим словам, что не кровожадна и моя сестра. Не кровожаден и я. Вы исходите из Евангелия. И <я???> исхожу преимущественно из Эккле­зиаста, да еще, если хотите, из практической мудрости Наполеона, говорившего, что в пору общественных катастроф все худшие свойства человека «разливаются таким потоком, что самый размер его располагает к известной снисходительности»».
В одном из дальнейших писем к П. Рыссу (от 28 сентября 1945 года) также появ­ляется эта наполеоновская мысль:
Глубокоуважаемый Петр Яковлевич.
Получил 15 сентября Ваше письмо от 29 августа, а сегодня Ваше письмо от 22 августа! Так как Вы в первом говорили о втором, то я ждал сегодняшнего Вашего письма (т. е. сегодня полученного) для ответа.
Был изумлен приложенным Вами письмом Я. Б. Полонского, в особенности его враждебным тоном.

1. Вера Алексеевна Зайцева (Орешникова) (1878–1965) — жена Зайцева, дочь дирек­тора Исторического музея А. Орешникова.[↩]
2. Ольга Борисовна Ходасевич (Марголина) (1890–1942) — четвертая жена В. Хода­севича, троюродная сестра Алданова, убита в Освенциме.[↩]
3. Марианна Борисовна Марголина (ум. 1942) — троюродная сестра Алданова, убита в Освенциме.[↩]
4. 26 февраля 1945 года в письме жене Алданова Татьяне Марковне жена Зайцева Ве­ра Алексеевна также замечает: «Скажите Вашему дорогому, чтоб он писал нам. Скажите, что часто видим Нину Берберову (на нее клевещут!). У нее бывает Василий Алексеевич <Маклаков>, Вейдле и т. д.».[↩]
5. Александр Яковлевич Полонский (1925–1990) — филолог-славист, коллекционер, сын Я. Полонского, душеприказчик Алданова.[↩]
6. Кожаная куртка с меховым утеплителем.[↩]
7. Любовь Александровна Полонская (Ландау) (1892–1963) — писательница, перевод­чица. Сестра Алданова.[↩]
8. Яков Борисович Полонский (1892–1951) — доктор права, общественный деятель, жур­налист. Шурин Алданова.[↩]
9. Вадим Викторович Руднев (1884–1940) — эсер, общественный деятель, один из редакторов журнала «Современные записки».[↩]
10. Вера Ивановна Руднева (Винокурова) (1879–1952) — секретарь Московской организации партии эсеров (1905), с 1919 года в эмиграции в Париже, с 1941-го — в Нью-Йорке.[↩]
11. »Новый Журнал» основан в 1942 году М. Цетлиным и Алдановым. Толстый лите­ратурно-публицистический журнал, позиционировался как преемник «Современных запи­сок».[↩]
12. Литературный фонд (Фонд помощи русским писателям и ученым) основан в 1918 году К. Оберучевым. В задачи организации входила помощь нуждающимся деятелям куль­туры; в годы войны фонд активно направлял гуманитарные посылки из Америки в Европу. [↩]
13. И. Шмелев был регулярным сотрудником «Парижского Вестника» (Le courrier de Paris (фр.), Pariser Beobachter (нем.) — прогерманской газеты, издававшейся во время немецкой оккупации).[↩]
14. Сергей Иванович Шмелев, сын Шмелева, был расстрелян большевиками в 1921 году в захваченном ими Крыму.[↩]
15. Александр Абрамович Поляков (1879–1971) — журналист. Секретарь редакции, за­тем заместитель главного редактора газеты «Последние новости», сотрудник газеты «Но­вое Русское Слово».[↩]
16. Яков Моисеевич Цвибак (псевд. Андрей Седых; 1902–1994) — журналист, пуб­лицист. Сотрудник «Последних новостей», в США — «Нового Русского Слова» (с 1973-го — главный редактор).[↩]
17. В. Зензинову, Г. Федотову, М. Вишняку, С. Прегель, М. Карповичу, М. Цетлину и А. Полякову.[↩]
18. Петр Яковлевич Рысс(1870–1948) — публицист, журналист, правый кадет.[↩]