Необычный творческий диалог. Пьеса «Живой труп» Л. Толстого как ответ на роман «Идиот» Ф. Достоевского

Исследование выполнено в Санкт-Петербургском государственном университете за счет гранта Российского научного фонда № 25-28-00696 «Творческий спор Ф. Достоевского и Л. Толстого по вопросу об историческом значении народа и «высших личностей»».

Два великих русских писателя и мыслителя, Ф. Достоевский и Л. Толстой, очень внимательно относились к творчеству друг друга. Это внимание наиболее явно отразилось в их прямых высказываниях, однако гораздо более глубокое и проникновенное отношение мы находим в иной, весьма необычной реакции — в заимствовании и своеобразном развитии образов и идей, восходящих к творчеству своего визави. Именно в этой форме мы видим чрезвычайно оригинальный творческий диа­лог двух писателей, в котором сходство принципиальных слагаемых их мировоззрений проявилось гораздо более ясно, чем это можно увидеть исходя из суждений, предназначенных для всеобщего внимания.

Начало этому оригинальному диалогу положил Достоевский, наградив титулом князя героя своего романа «Идиот» и дав ему имя Лев Николаевич. Хотя в критической литературе высказывалась гипотеза, что Достоевский намекал в данном случае на Толстого [Магазаник 1971; Пашаева 2017: 141], никто из исследователей не рискнул дойти в развитии этой гипотезы до естественного итога: признать, что при всей сложности смыслового наполнения образа князя Мышкина Достоевский хотел выразить через него свое отношение к творчеству и даже к личности Толстого, более того, что так Достоевский оформил в своем романе своеобразное «послание» Толстому. Мы убеждены, что только в рамках этого предположения, то есть разгадав смысл указанного «послания», можно не только правильно понять отношение Достоевского к Толстому, но и увидеть некоторые неочевидные, но существенные смыслы романа «Идиот». Этот вопрос является чрезвычайно важным, но для нас он необходим только как исходная точка для анализа того, как Толстой ответил на «послание» Достоевского, поэтому мы осве­тим его в минимальной степени, оставляя задачу более подробного анализа на будущее.

Подготовительные материалы к роману «Идиот» и письма Достоевского конца 1867 года (прежде всего к А. Майкову) показывают, что в декабре этого года писатель внезапно пересмотрел все свои предыдущие представления о главном герое романа и нашел окончательный вариант решения его образа — через него он решил «изобразить вполне прекрасного человека» (письмо к Майкову от 31 декабря 1867 года). Резкое изменение характера героя сопровождалось введением в повествование сцен, в которых Мышкин выступал в качестве своего рода педагога-новатора, использовавшего оригинальный метод воспитания детей: рассматривая их как равных себе, он предлагал им самостоятельно определить, правильно ли они ведут себя в сложных жизненных обстоятельствах.

В исследовательской литературе уже отмечалось удивительное сходство «педагогической практики» Мышкина в отношении детей и педагогического метода Толстого, который тот применял в своей яснополянской школе для обучения крестьянских детей и который изложил в цикле статей 1860–1863 годов¹.

В подготовительных материалах к роману октября — ноября 1867 года, то есть непосредственно перед резким изменением характера героя, этот герой, сочетающий в себе полярные качества — глубину понимания мира и удивительную жестокость (чем предвосхищал образ Ставрогина), не имел имени и был обозначен Достоевским только как Идиот. В окончательном варианте романа, сложившемся в середине декабря, он одновременно становится «положительно прекрасным человеком», по выражению Достоевского из письма С. Ивановой от 1 января 1868 года (XXVIII2, 251)², и получает титул князя и имя Лев Николаевич. Нам кажется, все эти факторы свидетельствуют в пользу гипотезы о том, что окончательное представление Достоевского о своем герое во многом возникло в результате размышлений о Толстом — о его характере и его творчестве, в котором автобиографические и автопсихологические элементы были в то время очень сильны. Можно сказать еще более провокационно: образ Мышкина возник как художественное осмысление личности Толстого на основе известных Достоевскому к концу 1867 года произведений Толстого, в том числе педагогических статей.

В письме к Майкову от 18 февраля (1 марта) 1868 года Достоевский упоминает «Войну и мир» в связи с тем, что в полученном первом номере «Русского вестника» он прочитал разбор романа³: «Как бы желал всё прочесть. Половину я читал» (XXVIII2, 258). Поскольку в течение декабря 1867 года и января 1868 года идет напряженная работа над «Идиотом», вряд ли последние слова относились к ближайшему времени; вероятно, Достоевский читал главы романа, напечатанные в «Русском вестнике», до осени 1867 года, когда начал активно работать над своим романом. Можно отметить, что «детскость» и неловкость поведения в свете, открытость и доверчивость Пьера Безухова во многом предвосхищают те же черты будущего Мышкина. Хотя Толстой не стремился в образе Пьера создать идеальный тип, эта перекличка между героями двух великих романов весьма наглядна. По нашему мнению, называя героя своего нового романа князем Львом Николаевичем, Достоевский показывал, что он глубоко проник в мировоззрение Толстого, понял, что в центре этого мировоззрения находится парадоксальный «воинственный» идеализм, не желающий считаться с «очевидностями» и требующий от людей преображения их жизни, перехода к более совершенному состоянию, — и не только понял, но и развил эту тему в образе своего героя.

Важным свидетельством внимания Достоевского к идеям Толстого является запись в подготовительных материалах к роману «Идиот» от 1 апреля 1868 года. Помимо содержательных описаний различных сюжетов и ситуаций, здесь прописными буквами записан ряд обрывочных выражений, среди которых есть такое: «ЦЕПЬ И НАДЕЖДА» (IX, 241). Комментаторы этого фрагмента в ПСС (IX, 465) соотносят его с чрезвычайно значимой сценой романа «Война и мир», в которой Пьер говорит Андрею Болконскому о том, что принадлежность к масонству придала его жизни смысл, что он почувствовал себя «частью этой огромной, невидимой цепи, начало которой скрывается в небесах». Здесь под «цепью», вероятно, понимается связь всех одновременно живущих людей: люди даже не догадываются об этой связи, осуществляемой через добрые дела, но она становится зримой, как убежден Пьер, благодаря обществу масонов. Продолжая свои рассуждения, Пьер переносит понятие «цепи» на прошлых и будущих людей и на все живые существа; здесь возникает идея бессмертия, понятая как палингенез, то есть как перерождение живых существ, в том числе человека, в более высокие формы после смерти:

Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, — высшая сила, как хотите, — что я составлю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница пре­рывается со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что
я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что
я всегда буду и всегда был.

Достоевский еще два раза упоминает «Цепь» в записи от 24 мая 1868 года (IX, 269–270), и второй из этих случаев особенно важен, поскольку здесь этот символ находится в окружении высказываний, относящихся к самой сложной и глубокой теме романа — к пониманию христианства и идеи бессмертия:

Князь про картину Гольбейна, про Лебедева и Дюбарри (Аглае).
О ВЕРЕ. Искушение Христа.
Сострадание — всё христианство.
Цепь.
Высочайшее лакейство (St. Louis, Дюбарри).
Звучать звеном. Сделать немного (IX, 270).

Картина Ганса Гольбейна Младшего «Мертвый Христос» становится центральным символом сомнений в бессмертии. Именно в связи с этим живописным образом в романе о бессмертии размышляют князь Мышкин и Ипполит Терентьев, а Лебедев добавляет сюда и историю графини Дюбарри, казненной в эпоху Французской революции. Можно предположить, что совершенно неканоническое понимание бессмертия по модели палингенеза, заимствованной Толстым из философии И. Г. Гердера⁴, вызвало у Достоевского желание в новом романе также обратиться к этой теме и по-своему решить ее, еще более отдаляясь от традиционных церковно-догматических представлений.

Наконец, в этом контексте нельзя не упомянуть присутствующую в романе «Подросток» критическую реакцию Достоевского на философию истории, выраженную в «Войне и мире», а также на образ России начала XIX века, созданный Толстым. Не слишком заметная в основном тексте, она очевидна в подготовительных материалах к роману (см.: [Евлампиев 2019]). Можно высказать предположение, что скрытая критика Достоевским философских воззрений Толстого могла стать одним из факторов, вызвавших мировоззренческий переворот конца 1870-х годов, после которого Толстой обратился к разработке своего религиозно-философского учения, восстанавливающего первоначальное христианство — на что претендовал и Достоевский.

Если исследователи творчества Достоевского до сих пор не осознали во всей полноте значения этих отсылок к размышлениям Толстого, то сам Толстой, очень внимательно относившийся к произведениям Достоевского, не мог этого не увидеть и не отреагировать. К сожалению, он ответил Достоевскому, когда того уже не было в живых. Тем не менее он обозначил адресата своего обращения точно таким же способом, как это сделал Достоевский, — назвав героя своего произведения его именем. Такой герой появляется в незавершенном произведении Толстого, в повести «Фальшивый купон», причем имя героя — Федор Михайлович Смоковников — это первые слова повести. Здесь Толстой по-новому решает проблему зла и во многом отталкивается от идей Достоевского, так что повесть вполне естественно рассматривать как ответное «послание» писателю или, более точно, учитывая, что Достоевский давно умер, как указание на значение его личности и произведений для Толстого и его творческого развития (см.: [Матвеева 2022]). Однако в этой повести важно именно идеологическое взаимодействие двух писателей, в ней нет героя, который бы каким-то образом воскрешал в памяти самого Достоевского и его персонажей. Поэтому все-таки не эта повесть стала прямым ответом Толстого на «послание» Достоевского в «Идиоте» — таким ответом стала пьеса «Живой труп», главный герой которой играет в заочном диалоге двух писателей такую же роль, какую играл князь Мышкин в романе Достоевского.

Пьеса «Живой труп» занимает особое положение в творческой биографии Толстого. Замысел этого драматического произведения возник в 1897 году, о чем свидетельствует запись в дневнике писателя от 29 декабря: «Вчера же целый день складывалась драма-комедия: Труп» [Толстой 1953: 172]. Толстой работал над пьесой вплоть до 1900 года, однако работа не была завершена, и пьеса была опубликована уже после его смерти в издании «Русское слово» (23 сентября 1911 года) и в первом томе «Посмертных художественных произведений Л. Н. Толстого» (1911).

Прежде всего вновь обратим внимание на имя главного героя — Федя Протасов. Имя Федя присутствует уже в набросках плана пьесы; о герое, впервые появляющемся в сцене под названием «Цыгане» (картина 2, акт 1), сказано: «Федя пляшет» [Толстой 1952: 407]. В первоначальных набросках действия I о герое говорят Марья Васильевна Крюкова и няня. Крюкова справляется о Протасове, называя его по имени-отчеству: «А Федор Васильич?» Няня объясняет: «Федор Васильич? Где же ему быть (вздыхает). Третью ночь не ночевали» [Толстой 1952: 412]. Однако в одном из набросков сцены встречи Феди Протасова с женой Лизой возникло имя Федор Михайлович. Федя, стараясь подчеркнуть ту дистанцию, которая пролегла между ним и его женой, говорит: «Не Федя, а Федор Михайлович, а вы Лизавета Андреевна. Прощайте. И дай бог вам всего хорошего, искренно любо[вной] жи[зни], прощайте. (Отворяет ей дверь.)» [Толстой 1952: 432]. В рукописи Толстого имя-отчество персонажа написано сокращенно: «Не Федя, а Фед.

1. О внимании журнала «Время» к педагогическим статьям и деятельности Толстого см.: [Соркина 1965: 42]. В результате анализа статей журнала «Время», посвященных педагогической деятельности Толстого, Е. Новикова приходит к выводу о том, что в течение 1860-х годов у Достоевского формируется особый «толстовский дискурс», связанный прежде всего с темой детства [Новикова 2016: 190].[↩]
2. Здесь и далее ссылки на Полное собрание сочинений Достоевского [Достоевский 1972–1990] даются в тексте в круглых скобках; римскими цифрами обозначены тома, арабскими — страницы.[↩]
3. В «Русском вестнике» (1868, № 1, с. 300–320) была напечатана статья П. Щебальского «Война и мир, соч. графа Толстого. Москва, 1868 г. Томы I, II и III», содержащая пересказ романа Толстого.[↩]
4. О влиянии концепции Гердера на мировоззрение Толстого см.: [Евлампиев 2024].[↩]