М. К у д и м о в а. Фобия длинных слов: Записи 2013–2020 гг. М.: Русский ПЕН-центр: Библио ТВ, 2023. 576 с.

Эссеистика в России — явление малозаметное, хотя и очень ценное в культурном отношении. Более столетия назад реакция на «Уединенное» и «Опавшие листья» Василия Розанова была более яркой: эти записи, наблюдения и размышления воздействовали на сознание многих русских философов, писателей, на Марину и Анастасию Цветаевых; не исключено, что и Иван Бунин, соединяя в «Окаянных днях» дневник и хронику и вторя параллельно издаваемым розановским брошюрам «Апокалипсис нашего времени» (оба произведения, кстати, объединены в одном из изданий 2022 года), оглядывался и на опыты предыдущих книг этого писателя. Можно рассуждать и о потаенном существовании эссеистики в застойную эпоху: многие записи и заметки советских писателей были опубликованы гораздо позднее. К отдельным из них отсылает и аннотация к рецензируемой книге Марины Кудимовой — «Камешки на ладони» В. Солоухина, «Затеси» В. Астафьева и «Крохотки» А. Солженицына, упоминаются и более ранние дневники К. Чуковского и М. Пришвина.

Став предметом специального изучения в начале 1980-х (главная работа: «Эссе об эссе» Михаила Эпштейна) и даже определив особенности одного из романов («Ягодные места» Евгения Евтушенко), этот жанр, постоянно пересекающий границы иных, как художественных, так и публицистических, не получил распространения в новой литературе, но растворился в поэтике концептуализма и субъективной критике, занявшейся разрушением идео­логических клише и литературных стереотипов. Уже в XXI веке интернет возродил эссе через посты в социальных сетях, поскольку такие главные свойства жанра, как свобода объема и композиции, возможность автора продемонстрировать независимость собственного мышления и не только рассказать, вспомнить, но и оспорить и исповедаться, оказались массово востребованными. Разумеется, не всякий публичный текст любого пользователя интернета при этом обретал эстетическую и культурную ценность, но литераторы, почувствовав живой интерес читателей к небольшим грамотным и умным текстам, желанную для них немедленную реакцию на свои публикации, посвященные самым разным темам, стали объединять содержание постов в отдельные бумажные издания. В отличие от многих своих предшественников и современников, Марина Кудимова менее озабочена авторским самоопределением, рефлексиями по поводу собственных жизненных ситуаций, зато тема русской словесности, творческих свершений и биографий русских писателей становится у нее одной из главных, при этом акцентируются персоналии классического ряда. Отчасти это обусловлено, разумеется, индивидуальными предпочтениями, но оправдано и временем, в котором рождались заметки: эпоха 2010-х, быстро освоив русло интернета, еще была вполне литературоцентричной, к тому же главная трактовка названия социальной сети (лицо-книга), в которой заметки появились впервые, располагала именно к такому выбору.

Автор «Фобии длинных слов» внешне отказывается от проекций собственного «я» — местоимение это не частотно, а мемуарное начало в книге всегда подчинено задаче публицистического размышления, исключающего преобладание чисто бытовых и автобиографических реалий. Здесь чаще цитируются книги и статьи, чем живые диалоги или реплики (правда, они все же вполне характерны для первого и самого короткого раздела). При этом Кудимова намного саркастичнее и афористичнее в своих суждениях, парадоксальнее и в темах высказываний, и в их совмещении, чем многие авторы постов по вопросам культуры и отечественной словесности.

«Парадокс» неслучайно и первое слово в преамбуле. Кудимова видит этот самый парадокс в резком несовпадении буквенного объема термина «гиппопотомонстросесквипедалиофобия» с его смыслом: страх перед длинными словами. Опрокинуты читательские ожидания и по общей композиции: непривычные заглавия восьми разделов по годам, начиная с «2013» и завершая «2020», не дополняются названиями самих текстов, а именно такие маркировки вроде помогли бы сориентироваться в темах и сделать персональный выбор для чтения (фрагментарность эссе это позволяет). Однако нетрудно понять и данное решение автора указать лишь на хронологию: если по заглавиям «Евтушенко», «Церковники и религиозники», «Обратно начинается комедия Грибоедова», «Пушкин с ключом», «Мандельштама сдавали в багаж», «Четвертый сон Веры Павловны», «Долой жандармов!», «Пирожки и порошки», «Цензура в России», «150 лет А. И. Куприну» читатель еще способен понять, о чем пойдет речь, то вряд ли одну из главных тем книги — монархическую, связанную с идеологемами, слухами и очищенными от них характеристиками самодержавных особ, он определит по заголовкам «Первый русский кочегар», «Взмах платком», «Пособие Христовым именем». Интрига заглавия — один из приемов Кудимовой, взывающий к интеллектуальному напряжению читателя и одновременно поддерживающий его возможный настрой на «легкое» чтение: в тексте, названном «В синагоге, в пагоде, в пирамиде», совсем не ждешь цитат из повествований Анастасии Вербицкой и Евдокии Нагродской, «дам не последних в деле развития и насаждения» (с. 173) темы женской сексуальной свободы, массово подхваченной и в постперестроечное время.

Своеобразное отражение повышающейся от 2013-го к 2020-му интенсивности социальной сетевой коммуникации и количественного роста поводов для нее заключается в увеличении объемов содержания: каждый последующий раздел книги больше предыдущего в два, а то и в три раза. И это тоже испытание для современного читателя, уже старающегося опереться на более легкую иронию автора хотя бы в началах или концовках внутренних текстов, ищущего мемуарно-биографических подробностей или прямых заявлений Кудимовой о ее привязанностях и предпочтениях. Эти поиски иногда могут увенчаться успехом. Чего стоят хотя бы рассуждение о разных способах перевязки колбасы в СССР («По вязочке»), о которых поведала продавщица, и — в литературном мире — названные по аналогии с ними сорта колбасных изделий. Или такое вот обращение к поэтам, обходящимся без прописных букв и знаков препинания: «Проще сказать: да пишите как хотите! ЕГЭ вам в помощь! Только не удивляйтесь, что вашу нерасчлененку никто не читает» («Закон членения», с. 513). Примечательно, что «Фобия длинных слов», эта почти 600-страничная и серьезная книга, начавшись с лексемы «парадокс» и самоироничного сравнения «ты страшно знаменита и всеми узнаваема, как Буратино» («Благодарность», с. 8), завершается на саркастичном недоумении по поводу сентенции селекционера И. Мичурина о последовательном разрушении его трудов как основе прогресса в науке и на сакраментальном авторском «Ага…» (с. 575).

Возражая подчас категоричности Кудимовой, утверждающей, например, что ненависть к монархии у декабристов «затмевала любовь к Отечеству» (с. 201), или ее обобщению принадлежащих Одоевцевой и Георгию Иванову суждений о «Двенадцати» Блока: «Дальше следует обычная эмигрантская болтовня» (с. 520), а также сопротивляясь избыточности и излишней витиеватости терминологических и метафорических сочетаний, невольно соглашаешься со многими ее афористичными определениями: «невежество есть род душевной и умственной недостаточности» (с. 12), «обида — последний бастион детского в человеке» (с. 30), «власть в России воспринимается как самодержавная независимо от способа правления и общественного устройства» (с. 110), «прижизненный успех работает в обе стороны — как на миф, так и на забвение» (с. 204)…

Эрудиция Кудимовой, ее исторические и общекультурные знания постоянно «перешагивают» рубрику «Говорим о книгах»: она пишет об Эдит Пиаф и о Валерии Харламове, о Шостаковиче и Новодворской, о Лидии Руслановой и Василии Сурикове, о необходимости учреждения Дня жены писателя и сохранении традиции пеленания детей, о старушке-блокаднице, обвиненной в воровстве масла в «Магните» и умершей от сердечного приступа, и о 60-летии автомобиля «Запорожец».

Заключительный текст — «Мичурин, Гоголь и прогресс». Нельзя, однако, при этом сказать, что лишь именитые и великие интересны автору и только «солнечная система русской классики» (с. 31) существует для нее в литературном космосе. Наглядное подтверждение — некоторые поэтические цитаты: уже в первом разделе Кудимова приводит, например, строки из гимна Крымского Конского полка и из любовного стихотворения поэта Николая Девитте, которого подозревают в создании «Конька-Горбунка». И эта полифония тем и цитат способствует такой энциклопедической плотности собственных имен и названий, что для справочного аппарата «Фобии длинных слов», помогающего читательскому выбору, здесь более бы подошли алфавитные (с отсылками к страницам издания) перечни персоналий, заглавий произведений и книг, исторических событий и географических наименований. Самым длинным, конечно же, оказался бы список литературных имен — от классиков до современников, — и умение Кудимовой писать и о тех и о других точно, о великих и почти неизвестных, не искажая фактов, но так, что границы времени становятся пунктирными, делает «Фобию длинных слов» книгой особенно ценной для филологов. Именно среди коллег по писательскому и публицистическому цеху, среди литературоведов и литературных критиков книга и обретет своих читателей — круг их будет если и не страшно узок, то уж точно не велик. И причины этого в несоответствии интеллектуального потенциала книги современному запросу даже подготовленных читателей, в накопившейся усталости последних от постов в соцсетях и неизбежной в новостных лентах политической доминанты, а также в невольной расположенности к выплескиванию отрицательного и негативного, настроенности на обвинения и приговоры — этому книга Кудимовой совсем не потакает. Безусловно, содержанием заинтересуется в первую очередь тот, кто не просто был подписчиком авторской страницы, а уже отзывался на заявленные темы.

И все же по аналогии с названием одного из текстов, входящих в книгу («Недолайканные»), скажем: «Фобия длинных слов», скорее всего, долго будет недолайканным изданием, ведь для того, чтобы войти в интеллектуальное пространство данного автора и освоить всю совокупность представленных размышлений об истории и политике, искусстве и литературе, придется сначала перерасти суетность собственных эмоций и скоропалительных суждений, «научиться любить не только свою фантазию, но и данность» (с. 23), узнать «о России дальше позавчера» (с. 134) и увидеть сквозь злобу дня неизменные культурные ценности русской жизни.