Что не понравилось Пушкину в батюшковской «памяти сердца»? Опыт медленного прочтения жанрового текста

К 200-летию выхода в свет первого сборника пушкинской лирики «Стихотворения Александра Пушкина»

По всей видимости, в Михайловском Пушкин с пером и карандашом в руке прочитал стихотворный том «Опытов в стихах и прозе» Константина Батюшкова… Двухтомное собрание Батюшкова вышло в 1817 году. См. репринтное издание второго тома, вмещающего стихи (первый том — проза — в издании не воспроизводится): [Константин… 2007–2008: II].

Когда и зачем сделаны пушкинские пометы?

Они лаконичны, но разбросаны по всему тексту. Почему Пушкин читал с такой подробностью? Читательское впечатление Пушкина может многое сказать не только о его вкусовых пристрастиях, но и о меняющемся, особенно стремительно в этот момент, состоянии русской поэзии.

И почему так двусмысленно Пушкин отозвался об элегии «Мой Гений»: «Прелесть кроме первых 4» [Пушкин 1979: 394]? Эти первые строчки батюшковского стихотворения не просто вошли в память стиха, но врезались в память языка:

О, память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной
И часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной.
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов.
Моей пастушки несравненной
Я помню весь наряд простой,
И образ милой, незабвенной
Повсюду странствует со мной.
Хранитель Гений мой — любовью
В утеху дан разлуке он;
Засну ль? — приникнет к изголовью
И усладит печальный сон.

Сначала о тексте, каким его читал Пушкин и каким его знали и порой знают современные читатели. Слово «гений» у Батюшкова, разумеется, стояло с заглавной буквы, поскольку речь в нем не об особом даре, не о собственной одаренности, соображениями о которой решил поделиться поэт (Батюшкову подобная спесь была вовсе не свойственна), а о небесном покровителе, сопутствующем каждому человеку: у каждого свой Гений.

В стихах Батюшкова античный миф — не только назывательная условность. Он продолжает жить. С особым пристрастием к младшим, домашним божествам — к ларам и пенатам, если вспомнить еще об одной визитной карточке Батюшкова:

Отечески Пенаты,
О пестуны мои!
Вы златом не богаты,
Но любите свои
Норы и темны кельи,
Где вас на новоселье,
Смиренно здесь и там
Расставил по углам…

(«Мои Пенаты. Послание к Ж<уковскому> и В<яземскому>»)

Понижая заглавную букву, ложную смысловую подсказку читателю установили советские издания после произведенной реформы орфографии при переходе со старого стиля. В данном случае — демонстрируя свое пренебрежение всем божественным, даже если речь идет об античности.

Поэзия, в которую вдумывались еще меньше, чем в прозу, пострадала от советской реформы особенно ощутимо. И Батюшков в том числе. Десятилетиями печаталась смысловая абракадабра в «Подражаниях древним»:

Без смерти жизнь не жизнь: и что она? Сосуд,
Где капля меду средь полыни,
Величествен сей понт! Лазурный царь пустыни,
О солнце! чудно ты среди небесных чуд!

«Лазурный царь пустыни, / О солнце!..» Не странно ли, что солнце оказалось лазурным? Батюшковская палитра (даже у него, уже подверженного душевной болезни) не была сюрреалистической! В оригинале, конечно же, стояло: «Лазурной царь пустыни». «Лазурная пустыня» — море, а солнце — ее царь. Палитра поменялась в результате бездумной правки окончаний прилагательных.

Отступление о тексте сделано не для того, чтобы предложить вернуться к старой орфографии¹, а чтобы, в частности, отметить, что самый большой воз и ныне там. Данный казус был исправлен в академическом издании «Опытов» под редакцией И. Семенко [Батюшков 1977: 220–221], но в интернете по-прежнему светит лазурное солнце.

Что же касается «гения», то и у Семенко он остался с маленькой буквы, а одна из строк — с произвольно исправленным окончанием: «Моей пастушки несравненной / Я помню весь наряд простой, / И образ милый, незабвенный…» В «Опытах» 1817 года иначе: «милой, незабвенной». В оригинальном тексте прилагательные, как и стоящее со вторым из них в рифму — «несравненной», отнесены не к «образу», а к «пастушке». В данном случае редактура допустима по смыслу², но и рифма, и логика текста подсказывают иное, а именно то, что и было в оригинале. В массовом издании к двухсотлетию рождения Батюшкова (серия «Классики и современники» [Батюшков 1987]; тираж — 1 миллион, и он был раскуплен!) я внес эти изменения; авторитетное издание [Батюшков 1989: I, 179] им последовало, но интернет продолжает тиражировать произвольную правку.

Это отступление о тексте, каким его написал Батюшков и читал Пушкин, сделано прежде всего для того, чтобы напомнить, как мы небрежно читаем стихи, не спотыкаясь даже на очевидных огрехах текста. Так насколько же мы скользим по его поверхности и не даем себе труда приблизиться к смыслу, который текст мог иметь первоначально как авторский и воспринимаемый его читателями…

Откликом первоначального прочтения были и пушкинские маргиналии.

«О, память сердца, ты сильней / Рассудка памяти печальной…» Этих полюбившихся, памятных строчек не принял Пушкин, отделив от всего стихотворения: «…кроме первых 4». Здесь и возникает вопрос, вынесенный в заглавие: чем они ему не понравились?

Кажется, первым пушкинской оценкой этих строк заинтересовался Д. Благой, но ограничился в комментарии указанием: «Тем любопытнее, что сам Пушкин их-то как раз и отвергал…» [Батюшков 1934: 456].

Чтобы понять, о чем идет речь, нужно узнать, когда Пушкин так увлекся критическим чтением сборника Батюшкова, что исполнил это с тщательностью дотошного внутреннего рецензента.

Со времени находки и частичной публикации пушкинских маргиналий Л. Майковым в 1894 году высказывались мнения в пользу различной их датировки. Майков написал статью о пометах, имея в наличии том с оригиналом пушкинского текста. С тех пор тот том исчез, но В. Комарович в фонде Майкова нашел том второй части «Опытов», в который Майков скопировал «пушкинские заметки в их подлинном размещении, последовательности и написании» [Комарович 1934: 885]. В статье Майков привел лишь отдельные записи, а Комарович осуществил анализ точной копии пушкинского текста. Он предложил иную датировку пометок: исходя из их характера, смысла и того, сделаны они карандашом или чернилами, Комарович счел, что они разновременны. Ранние он отнес ко времени, близкому к моменту издания «Опытов», а поздние — к 1830 году.

Впоследствии к вопросу о датировке не раз возвращались и более вероятной сочли такую: ноябрь 1824-го — февраль 1825 года. В «Летописи» она значится под знаком вопроса [Летопись… 1999: 464], поскольку все-таки она есть результат, не под­крепленный прямым документальным свидетельством, а установленный путем биографической и творческой реконструкции.

Надо сказать, что столь тщательный поиск мотивирован не только академической дотошностью — поставить дату под текстом, раз уж он существует. Значительность этих маргиналий обусловлена стечением ряда причин. Если начать с самой общей, то есть прямой повод повторить расцитированную теперь фразу из третьей главы пушкинского романа «Арап Петра Великого»: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная».

Более конкретный повод — исключительность этих маргиналий в пушкинском творчестве. Пушкин, профессиональный журнальный критик, оставил немало суждений, им опубликованных и неопубликованных — в критике, в стихах, в письмах. Здесь все же иное — оценочный комментарий текста. Известен ряд подобных пушкинских прочтений, «но если до нас дошло несколько образцов такого изучения прозаических произведений, то пометы на «Опытах» Батюшкова представляют пока единственный пример его работы над поэтическими, стихо­творными текстами» [Сандомирская 1974: 17].

Поэт судит о поэте. Великий реформатор русской поэзии (и не только поэзии) судит о своем, может быть, самом непосредственном предшественнике, только что сошедшем со сцены. Двухтомные «Опыты в стихах и прозе» Батюшкова даже трудно сравнить по значению с каким-то иным более ранним книжным изданием русской поэзии. Батюшков совершил революцию в русской поэтической традиции и дал ей название, обосновал ее в открывающей первый прозаический том годом ранее произнесенной им лекции «Речь о влиянии легкой поэзии на язык, читанная при вступлении в «Общество любителей российской словесности» в Москве 17 июля 1816″.

1. Спор об этих эдиционных практиках еще недавно занимал филологические умы. Может быть, для академических изданий есть смысл эту возможность рассматривать. Такие опыты предпринимались [Боратынский 2012–2017]. Однако филологический изыск неуместен в широкой издательской практике, способный разве что вовсе отбить охоту к чтению. Останемся в пределах новой орфографии, но будем надеяться на возможность более ответственной и профессиональной редактуры.[↩]
2. Именно так — к «образу» — переадресует эпитеты, заимствуя их у Батюшкова, Тютчев в стихотворении «Еще томлюсь тоской желаний»: «Твой образ милый, незабвенный» (замечено Д. Благим [Батюшков 1934: 467]). В том же издании в «Моем Гении» сам Благой предложил компромиссное распределение эпитетов: «И образ милый незабвенной», — поделив их поровну между «образом» и «пастушкой» [Батюшков 1934: 73]. Лучшим выходом из текстологической проблемы кажется — оставить текст в оригинальном виде, как в издании 1817 года.[↩]