№5, 1975/Великая отечественная война

«Найти слой…». Из творческой истории поэмы А. Т. Твардовского «Дом у дороги»

Все поэмы Александра Трифоновича Твардовского (за исключением самых ранних – «Вступление» и «Путь к социализму») имеют свою непростую историю. Ни одна из них не завершилась так, как автор задумывал их вначале: первоначальный план, как правило, изменялся и даже рушился в процессе работы. Все поэмы писались годами, и не последнюю роль в изменении замысла играло само время. Можно гак сказать: время не только отразилось в поэмах, но в какой-то мере создало их.

В этом смысле каждая из поэм Твардовского могла бы стать предметом специального исследования. Очевидно, когда-нибудь это и будет сделано с привлечением всех вариантов, черновиков и т. п. Моя задача выявить, хотя бы в общих, известных мне чертах, особенности работы Твардовского над поэмами.

Для рассмотрения я возьму, пожалуй, самый простой случай у Твардовского – его поэму «Дом у дороги».

Почему простой? Да уже по одному тому, что эта поэма потребовала от поэта меньших усилий, чем «Василий Теркин» и уж тем более «За далью – даль», работа над которой длилась целых десять лет. Поэма «Дом у дороги» была написана в три приступа – самые первые наброски были сделаны в 1942 году, дальше работа была продолжена в 1943 году, затем – в 1945 году и в начале 1946-го. Вся поэма была напечатана в N 5 – 6 журнала «Знамя» за 1946 год. И невидимые усилия мы почувствуем, приблизившись к самим текстам.

2 декабря 1943 года в газете «Красноармейская правда» появились две первые главы из поэмы «Дом у дороги». Это первая публикация, где поэма, однако, уже названа своим именем и анонсирована. Значит, работа над ней шла полным ходом. «Автор поэмы «Василий Теркин», – сообщала редакция газеты, – поэт А. Твардовский, работает сейчас над лирической поэмой «Дом у дороги» – о русской женщине в дни Отечественной войны, Сегодня мы начинаем печатать главы из этой поэмы».

И дальше были напечатаны главы, которых теперь в поэме нет.

Поэма начинается так:

Я начал песню в трудный год,

Когда зимой студеной

Война стояла у ворот

Столицы осажденной.

Очень ценное для биографов и исследователей свидетельство и хороший зачин поэмы, сразу же настраивающий на определенный тон и лад, вводящий читателя в грозную обстановку войны.

А в газете было совсем другое начало:

Отцов и прадедов примета, –

Как будто справдилась она:

Таких хлебов, такого лета

Не год, не два ждала война.

Но нам это начало известно как стихотворение, написанное Твардовским в 1942 году! Как стихотворение оно было напечатано в первом послевоенном цикле «Стихи из записной книжки», перепечатывалось затем в разных сборниках, пока наконец не заняло свое место во «Фронтовой хронике» в разделе «Юго-Западный фронт».

Оказывается, когда-то оно открывало поэму!

Ни до, ни после этого Твардовский не начинал поэмы вступлением, написанным другим размером, нежели весь основной текст: первая строфа у него как камертон, по которому настроено все повествование. Потом в случае надобности он менял размер, но всегда ненадолго, всегда только для того, чтобы подчеркнуть особость самого текста, написанного иным размером (например, песня о шинели в «Теркине» или монолог Теркина о войне). И заметно, что количество таких вставных иноразмерных кусков у него от поэмы к поэме уменьшается. Больше всего их в «Стране Муравии», а в «Далях» уже ни одного, вся поэма от начала до конца написана ямбом и ритмическое разнообразие достигается здесь необычайной строфической изобретательностью, интонационной гибкостью, сложнейшим синтаксическим рисунком.

Мы знаем, однако, немало поэм, которые начинаются именно так, с особого запева; иногда он бывает как бы многозначительным эпиграфом ко всему повествованию, в других случаях содержит нечто вроде сжатой программы, идейного сгустка поэмы.

Твардовский попробовал ступить на этот путь, и надо заметить, у него были для того причины: то, что стало потом отдельным стихотворением «Отцов и прадедов примета…», имеет самое прямое отношение и к замыслу поэмы и, действительно, сразу же вводит нас в самое произведение.

Стихотворение кончается так:

В свой полный цвет входило лето,

Земля ломилась, всем полна…

Отцов и прадедов примета, –

Как будто справдилась она:

Гром грянул – началась война…

Следующая глава «Голошенье» подхватывала эту последнюю строку. Голошенье – проводы солдат на войну.

Из века в век, из рода в род,

Из дальней старины

В крови у женщины живет

Чутье беды – войны.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тому чутью ни слов, ни слез

Невдосталь в час войны.

И голошеньем разнеслось

Оно в полях страны.

Налицо хронологическая, логическая, эмоциональная связь между вступлением и началом повествования, найден и ритм поэмы. Но мы увидим, что Твардовский не только снимет вступление, но откажется впоследствии и от главы «Голошенье». И если вступление сохранится для читателей в виде стихотворения, то «Голошенье» вообще уже больше нигде не появится, кроме как в том газетном номере.

И не только «Голошенье».

Посмотрим, что же все-таки было в том первом варианте поэмы, что от него осталось и что ушло, и почему ушло. Это интересно тем более, что перед нами не просто начало поэмы, не завязь ее, а поэма по крайней мере уже тогда наполовину написанная. В декабре 1943 года и январе 1944 Твардовский опубликовал шесть глав поэмы (а всего, как известно, в «Доме у дороги» их девять). И только одна глава, вторая, «Коси, коса…», вошла потом в окончательный текст поэмы. Все остальные были разрушены до основания, безжалостно и решительно разъяты, кое-что было взято как строительный материал для новой постройки, остальное отсечено. Практически в 1945 году поэма чуть ли не начиналась заново.

Что произошло? Да ничего, кроме того, что углубился сам замысел.

Но каков был тот первоначальный замысел? Как он вырисовывается из опубликованных шести глав?

Следовавшая за «Голошеньем» глава «Коси, коса…» хорошо известна читателю.

В тот самый час воскресным днем,

По праздничному делу,

В саду косил ты под окном

Траву с росою белой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И ты косил ее, сопя.

Кряхтя, вздыхая сладко.

И сам подслушивал себя,

Когда звенел лопаткой:

 

Коси, коса,

Пока роса,

Роса долой –

И мы домой.

В газетном наброске все, как в поэме: нет, правда, прямого обращения «ты», вместо него описательное «он» («В саду косил он под окном»), и народная поговорка «Коси, коса…» дана в две строчки, а не четырьмя, и не отделена строфически от остального текста. Но это мелочи. Главное было найдено – и щемящее душу воспоминание о последнем счастливом дне, когда так ладно спорилась работа, и все разом оборвалось под тяжестью грозной вести о войне. И простенький рефрен «Коси, коса, пока роса…», который потом пройдет по всей поэме, удивляя нас тем, сколько самых разных чувств можно вложить в давно известные слова: от звеняще-торжественных, праздничных до безутешного тихого плача:

Не та коса,

Не та роса,

Не та трава, казалось…

Эти строки появятся тоже потом, но они как бы уже предопределены, они уже есть в тоне главы.

Нельзя не заметить, однако, что сама по себе глава «Коси, коса…», идущая вслед за «Голошеньем», в какой-то мере повторяет ее: тоже о начале войны, к тому же действие здесь предшествует тому, что происходит в «Голошенье».

Кажется, что третья глава «Беженцы» решительно двигает вперед сюжет поэмы.

Нет, ни жена, ни даже мать,

Что думала о сыне,

Не в силах были угадать

Всего, что ждет их ныне…

 

Еще не здесь, еще вдали

От этих нив и улиц

Стада недоенные шли

И беженцы тянулись.

Вслед за этими строками пойдет описание беженского горемычного исхода. Что-то из главы, отдельные строчки, строфы останутся потом в поэме. Но не трудно заметить, что и это лишь приступ, и, кажется, все еще далекий, к основному рассказу: ведь беженцы – еще не разоренный дом у дороги, беженцы текут мимо дома, и героине поэмы еще придется отправиться в свой горький путь.

Действие разворачивается медленно, заставляя думать, что само повествование будет протяженным, немалым по объему: есть в этих первых набросках поэмы эпическая величавость и размеренность, картины войны, бед и несчастья еще только предвещают общий смысл поэмы. Сюжет ее пока не пришел в движение. Поэма вся в будущем, хотя читатель уже миновал за вступлением три немалых главы. Поэтически, по стиху они совсем неплохи, так или иначе написаны пером мастера, есть места сильные, недаром поэт выбрал потом из них кое-что для окончательного возведения здания поэмы, ну, скажем, такие афористичные, гордые и одновременно печальные строки, чуть видоизменив их:

Моя родная сторона

У той кровавой даты –

Как ты была еще бедна

И как уже богата!

В окончательном тексте – более всеобъемлющее и вместе с тем точное: «Моя великая страна…»

Или описание бесформенного, перемешанного и перепутанного беженского потока, оно потом с большой правкой вошло в поэму:

И столько вывалило вдруг

Гуртов, возов, трехтонок,

Коней, колес, детей, старух,

Узлов, тряпья, котомок…

Столпотворенье, тяжкий стон

Людской страды горячей.

И детский плач, и патефон,

Поющий, как на даче,

И рев скота – одной беды

Теперь знаменьем было…

В окончательном тексте строка «столпотворенье, тяжкий стон» стала четче, яснее и по-своему картиннее: «Смятенье, гомон, тяжкий стон». И частность, деталь – «рев скота», – хотя она сама по себе и достаточно выразительна, заменена обобщением, «итогом» всего описания: «Смешалось все, одной беды – войны знаменьем было…»

Следующая глава «Гостинчик» – описание другого потока, пожалуй, не менее тяжкого: уходят солдаты. Меняется ритм поэмы: Твардовский почувствовал невозможность выдержать отступление солдат в том же ритмическом ключе, что и остальные главы. И усталый, отрывистый, глухой, как стук солдатских сапог, ритм как нельзя лучше передает этот уход:

И вот уже близка

Сама война вдруг стала,

Пошли уже войска,

Пошли назад помалу.

Но все еще не тронулся в свой путь дом солдата, пока уходит сам солдат. Герой поэмы Андрей Сивцов? Нет, не он, а безымянные солдаты, солдатская масса, из которой автор не выделил своего героя, хотя в отдельных строфах уже чувствуется, что лирическое повествование обретает его, должно обрести.

Ни Андрей Сивцов, ни его жена Анна не названы. И это не случайно, потому что только в пятой главе «Прощанье с домом», по сути дела, появляется внятный и чистый голос самой героини. И идет полемический рассказ о ее любви, а потом и семейной жизни. Возникает сам образ семьи.

Далекий мой, родимый мой,

Живой ли, мертвый – где ты?..

Не подсказала б та беда,

Что бабьим воем выла,

Не знала б, может, никогда,

Что до смерти любила.

Любила – взгляд не оброни

Никто, одна любила.

Любила так, что от родни,

От матери отбила.

Цитировать

Кондратович, А.И. «Найти слой…». Из творческой истории поэмы А. Т. Твардовского «Дом у дороги» / А.И. Кондратович // Вопросы литературы. - 1975 - №5. - C. 133-154
Копировать