№10, 1984/Жизнь. Искусство. Критика

На новый круг или на новую – высоту?

Статьей Б. Бялика завершается обсуждение, начатое в «Вопросах литературы» статьей В. Кулешова «Нерешенные вопросы изучения русской литературы рубежа XIX-XX веков» (1982. N 8) и продолженное статьями В. Келдыша «Приобретения и задачи» (1983, N 2) и А. Карпова «Начало нового века» (1984, N 4).

1

Статья В. Кулешова «Нерешенные вопросы изучения русской литературы рубежа XIX-XX веков» появилась как нельзя более вовремя. В самом деле! Изучение русской литературы конца XIX – начала ХХ века, долгое время считавшееся отстающей областью вашего литературоведения, пережило за последние два десятилетия полосу бурной активности.

Речь идет не о работах, посвященных отдельным писателям рубежа веков (таких работ – о Горьком, Блоке, Маяковском и других – было немало и в предшествующие десятилетия), а об исследованиях закономерностей литературного процесса, общего соотношения сил в литературе рассматриваемого периода. Подобных исследований – коллективных трудов, сборников, монографий, диссертаций, статей – в последнее время появилось столько, что возникла насущная необходимость в специальном библиографическом своде. И конечно же, настала пора разобраться во всем этом обширном и многообразном материале. Надо подчеркнуть: многообразном, можно даже сказать – разноречивом. Неверно думать, что в нашем литературоведении утвердился единый взгляд на русскую «порубежную» литературу, утвердилась некая единая точка зрения, разделяемая всеми или почти всеми авторами работ на эту тему. Такое представление было бы неточным. Правда, большинство работ последних двух десятилетий имело общий исходный пункт: отрицание весьма распространенного в прошлом вывода о том, что в русской литературе рубежа веков старый, критический реализм переживал кризис и упадок, оттесняемый, с одной стороны, новым, социалистическим реализмом, а с другой – разными течениями модернизма. Однако общий исходный пункт не исключил некоторых расхождений.

Кто и когда приступил к решительному пересмотру указанного ошибочного вывода? В своем Введении к четвертому тому четырехтомной «Истории русской литературы» К. Муратова начинает соответствующую библиографическую отсылку с книги К. Муратовой «Возникновение социалистического реализма в русской литературе», изданной в 1966 году1. Я бы предпочел начать с опубликованной тремя годами раньше статьи Б. Бялика «Что же такое – «русская литература XX века»?» 2. Предоставляя читателям возможность посмеяться над литературоведами, дающими материал для разговора о том, что они не умрут от скромности, я все же хочу указать на смягчающие мою вину обстоятельства. Прежде всего, совершенно неважно, кто из названных литературоведов первый выступил с критикой вывода о кризисе и упадке реализма: еще в 1954 году редакция заключительного тома десятитомной «Истории русской литературы» отметила, что «в работах по истории литературы конца XIX – начала XX века сказывалась порочная, тенденция рассматривать данную эпоху как период кризиса, упадка и ликвидации реализма» 3. А затем: я потому не мог не вспомнить о своей статье (она легла позднее в основу Введения к трехтомнику «Русская литература конца XIX – начала XX в.»), что В. Кулешов сделал ее выводы одним из главных объектов своей полемики.

В начале статьи В. Кулешова говорится: «Особенно интенсивно спорили об историко-литературном процессе на рубеже веков лет двадцать – Тридцать тому назад. До этого считалось, что старый реализм умирал. Тогда в этом усомнились, хотя дискуссия все-таки свелась к расхожим формулам». Далее, в разделе с названием «Умирал или не умирал критический реализм?», сказано: «Б. Бялик говорит: «…Не умирает, но сдается» (тут – перифраз известной французской поговорки: «Гвардия не сдается, гвардия умирает»).

Но ведь «сдаваться» – значит «умирать». Этот раздел статья В. Кулешова кончается размышлением: «Как бы это нам всем потрезвее разобраться в сложном вопросе и не скороговоркой пробегать по формуле: «умирал или не умирал». О тех писателях, которые не «сдавались», говорится и ниже (стр. 50, 54 – 55, 56). Что же получается? Получается, что я, включившись в спор о том, умирал или не умирал критический реализм, предложил формулу: «Не умирает, но сдается» – и свел к этой расхожей формуле весь разговор. Между тем в том месте моей работы, на которую дает точную ссылку В. Кулешов, можно прочитать нечто совсем другое (заранее извиняюсь за длинную цитату, – читатели поймут, что иначе нельзя):

«Вот как выглядела русская литература конца XIX – начала XX в. в ряде исследований и учебных пособий:

Во-первых, в этот период завершается развитие критического реализма. Кончается творческий путь великих реалистов Л. Н. Толстого и А. П. Чехова, продолжающих и завершающих русскую классическую литературу XIX в. Среди вошедших при их жизни в литературу писателей-«знаниевцев» есть крупные художники (И. А. Бунин, А. И. Куприн и др.), но нет ни одного, которого можно было бы сравнить с двумя названными гигантами. Появляющиеся же в дальнейшем замечательные писатели-реалисты (А. Н. Толстой и другие) не составляют в целом такого общественно значимого явления, как «знаниевское» движение. Перефразируя известное изречение, можно сказать: критический реализм не умирает, но сдается. Во-вторых, рождается пролетарская литература и на ее почве – социалистический реализм. Значение дооктябрьского творчества А. М. Горького, как и вступивших вслед за ним на путь социалистического реализма А. С. Серафимовича и Демьяна Бедного, очень велико. Но по сравнению с десятилетиями истории советской литературы – это лишь зачин, лишь закладка фундамента. В-третьих, возникает и формируется во всех ее разновидностях в оттенках декадентская литература. Если реалистические направления не переживают в этот период расцвета, поскольку одно из них – критическое – кончается, а другое – социалистическое – лишь начинается, то декадентская литература проходит через все основные фазы развития, достигая своего апогея. Иначе и не могло быть в период, совпадающий с эпохой империализма – с эпохой кризиса, упадка, загнивания…

Соответствует ли такая картина тому, что происходило в русской литературе с 90-х годов XIX столетия до 1917 г.? Нет, не соответствует. Действительное соотношение сил в литературе этого времени было иным и должно было быть иным, так как для России начавшаяся эпоха империализма стала временем могучего подъема революционных сил и неизмеримо ускорившегося хода истории, временем, когда совершались  Неслыханные перемены,  Невиданные мятежи» 4.

Нет, я не стану пускаться в рассуждения о том, как мог В. Кулешов приписать мне те мысли, которые я опровергал. Меня интересует другое. Уверен ли он сам в неумирающей силе критического реализма? В статье «Нерешенные вопросы…» есть очень верная, очень удачная формулировка: «Критический реализм умел работать на самых острых, рискованных срезах жизни того взрывчатого времени» (стр. 55). Но ведь верные формулировки были и в заключительном томе десятитомной «Истории русской литературы». Кроме приведенной выше, там была и такая: «Ставить вопрос о реализме на рубеже двух веков вполне законно, но говорить при этом надо не о распаде или конце его, а о зарождении в нем новых качеств, новых принципов, наиболее ярко раскрытых в творчестве Горького» 5. Почему же мы не относим и не имеем оснований относить этот коллективный труд к тем исследованиям, которые начали решительный пересмотр вывода о кризисе и упадке критического реализма? Потому, что авторы этого труда повторили ошибку прежних исследователей, которые (как говорилось в статье «Что же такое – «русская литература XX века»?») «молчаливо согласились с тем, что о Толстом и Чехове, о всем их творческом пути следует подробно говорить лишь в трудах о литературе XIX столетия», тогда как «созданные ими в 90-е и 900-е годы произведения непонятны вне связи с новой исторической эпохой», а «без них непонятна русская литература XX века» 6. И потому еще, что разговор о «новых качествах, новых принципах» критического реализма не был подкреплен конкретным анализом конкретного материала (такой анализ начался позднее7) и, в сущности, свелся к указанию на новаторские качества нового, социалистического реализма. Естественно, что отмеченные верные формулировки повисли в воздухе.

Шаг вперед по сравнению с авторами десятого тома «Истории русской литературы» сделала К. Муратова в своей книге «Возникновение социалистического реализма…». Но и в этой книге были выводы, поворачивавшие нашу литературоведческую мысль вспять. Характеризуя «порубежную» русскую литературу, К. Муратова делала такое заключение: «Наряду с утверждающимся новым художественным методом продолжал существовать реализм критический. Его традиции были творчески восприняты такими незаурядными талантами, как Бунин, Куприн, А. Толстой. Но в поле зрения последователей этого реализма в отличие от реалистов XIX века попадали главным образом явления отживающие, распад оплотов самодержавно-помещичьей Руси. Разгром революции 1905 года затормозил рост общественного сознания многих авторов, что не могло не сказаться на их творческой работе. Явления жизни, связанные с углубившимся расслоением социальной мысли русского общества, борьбой пролетариата и передового крестьянства, стали либо обходиться, либо получать одностороннее раскрытие… Наиболее значимое начинало ускользать от взора литераторов. Все это убедительно говорило о плодотворности возникновения реализма, раскрывающего жизнь более всеобъемлюще и проникновенно» 8.

Верно ли, что явления, связанные с процессами расслоения и борьбы, стали в критическом реализме либо обходиться, либо урезаться? Предпочтительнее утверждение В. Кулешова об умении этого реализма «работать на самых острых, рискованных срезах жизни того взрывчатого времени». Верно ли, что предоктябрьское десятилетие характеризовалось торможением «общественного сознания» представителей критического реализма? Очевиден односторонний характер такого вывода, как и весьма сурового упрека: «Наиболее значимое начинало ускользать от взора литераторов». От взора каких литераторов? Бунина? Алексея Толстого? Если бы дело обстояло таким образом, то главное значение критического реализма действительно состояло бы в доказательстве «плодотворности возникновения» реализма нового типа. А что подобные выводы не являлись просто описками – это показали слабые стороны недавно изданного четвертого тома четырехтомной «Истории русской литературы» (редактор тома – К. Муратова).

Я должен снова вернуться к статье «Что же такое – «русская литература XX века»?». Пора объяснить читателям мою «привязанность» к ней. Статья появилась в гот момент, когда в ИМЛИ уже была начата подготовка трехтомного коллективного труда «Русская литература конца XIX – начала XX в.» (в статье есть прямая отсылка к готовившейся «Летописи литературных событий» (1892- 1917 годов) – см. стр. 100). Иными словами, эта статья была первой заявкой на концепцию, разработанную большим коллективом авторов в трехтомнике, а затем и в книге «Литературно эстетические концепции в России конца XIX – начала XX в.», в четырех книгах, посвященных литературному процессу и русской журналистике 1890 – 1917 годов, и в ряде монографий и сборников. Почти одновременно в ИРЛИ (Пушкинском Доме) готовились и издавались книги: «Возникновение социалистического реализма…» К. Муратовой, сборник «Судьбы русского реализма начала XX века», четвертый том четырехтомной «Истории русской литературы» и др. Надо оговориться, что за два последних десятилетия книги на эту тему вышли не только в Москве и Ленинграде, а и в ряде других городов, в разных республиках9. Однако в рамках одной статьи сказать о всех них невозможно, – я касаюсь лишь двух серий коллективных трудов, подготовленных двумя научно-исследовательскими институтами Академии наук СССР. Причем именно касаюсь, не претендуя на всестороннюю оценку и преследуя лишь одну цель: указать на различия, на разные оттенки тех точек зрения, которые лежат в основе этих серий.

В статье «Что же такое – «русская литература XX века»?» (соответственно – во Введении к трехтомнику и в конкретно аналитических главах этого коллективного труда) было подчеркнуто значение критического реализма не только в 90-е и 900-е годы, когда еще творили Лев Толстой и Чехов и когда развернулось «знаниевское» движение, но и в предоктябрьское десятилетие, когда выдвинулось новое поколение критических реалистов, многие из которых сыграли позднее существенную роль в развитии советской литературы. При этом было обращено особое внимание на появившуюся в 1914 году в ленинской «Правде» статью «Возрождение реализма» и отмечено, что в наше время, оглядываясь на те годы, можно расширить круг перечисленных тогда представителей «оживавшего» реализма: добавить к именам Горького, Алексея Толстого, Бунина, Сергеева-Ценского, Шмелева, Сургучова еше имена Серафимовича, Куприна, Пришвина, Чапыгина, Тренева и др. В книге К. Муратовой «Возникновение социалистического реализма…» новому подъему реализма в предоктябрьские годы было уделено не очень много внимания (вспомним о приведенной – более чем сдержанной – оценке критических реалистов той поры). В изданном в 1972 году сборнике «Судьбы русского реализма начала XX века» была помещена интересная, содержательная статья К. Муратовой «Реализм нового времени в оценке критики 1910-х годов», где процесс «возрождения реализма» также не остался без внимания. Но отбор примеров отличался здесь явным субъективизмом, – трудно понять, почему автор статьи совершенно обошел (если не считать двух-трех беглых упоминаний) творчество Алексея Толстого. Так же обстояло дело и в другой статье К. Муратовой, включенной в тот же сборник: «Роман 1910-х годов. Семейные хроники». А как обстоит дело в недавно изданном четвертом томе «Истории русской литературы»? Здесь упоминания о «возрождении реализма» имеются, но отношение к этому явлению достаточно ясно выражено в том, что всему дооктябрьскому творчеству Алексея Толстого (а Горький уже называл его тогда «первостатейным» писателем) уделена в почти 800-странячном томе… одна страница! Да я другим представителям нового поколения критических реалистов предоставлено здесь место не многим больше, – во всяком случае, не больше, чем то, какое предоставлено второстепенным писателям 80 – 90-х годов: Альбову, Баранцевичу, Щеглову (не говоря уж о Боборыкине!). Действительно получается: реализм не умирал, но сдавался.

Возвращаясь к статье В. Кулешова, нельзя не сказать о том, что и в ней есть такие суждения, которые отнюдь не содействуют окончательному расчету с теорией кризиса и упадка критического реализма. В. Кулешов пишет: «Если говорить серьезно, конечно, был кризис, расслаивание критического реализма. Особенно в некоторых его публицистических формах. Короленко так и не дописал «Истории моего современника». Это не случайно… Конечно, как «история» борьбы целого поколения это произведение интересно. Важна тут и автобиографическая подкладка, сколько бы ее ни камуфлировал сам Короленко. И все-таки его герой как обобщение – духовно беден, нет раскрытия становления героя, процесса его роста… Неудача, как известно, постигла и тетралогию Н. Гарина-Михайловского… Ясно, что критический реализм обессилевал. Но по-разному, не во всех своих формах» (стр. 54). Я могу не останавливаться на суждениях В. Кулешова о Короленко и Гарине-Михайловском. О последнем, о сильных и слабых сторонах его тетралогии доказательно писал Е. Тагер10. О несостоятельности оценки В. Кулешовым короленковской «Истории моего современника» сказал В. Келдыш (см. стр. 138). Действительно, более чем странно иллюстрировать тезис о кризисе некоторых форм критического реализма примером самого значительного произведения Короленко, которое Горький считал превосходным и которое послужило одним из оснований для его призыва «выдвигать из тени В. Г. Короленко, как единственного писателя, способного занять место во челе литературы нашей» (это было написано в 1910 году, после смерти Л. Толстого). О ложности данной в статье В. Кулешова оценки «Истории моего современника» говорит в письме в редакцию «Вопросов литературы» и А. Храбровицкий (между прочим, по поводу замечания В. Кулешова о том, что Короленко «не случайно» не закончил свое произведение, он пишет: «Короленко работал над «Историей» до последних дней жизни; его работу остановила смерть»).

Но почему в статье В. Кулешова вдруг появились такие неудачные примеры «обессилевания» критического реализма? И почему не менее неудачные формулировки такого же смысла и тона (они приведены выше) появились в работах К. Муратовой? Ведь оба исследователя не раз убежденно и убедительно писали о высокой ценности критического реализма рубежа веков. В чем же причина их непоследовательности? Думается, дело не в том, что литература критического реализма знала не только победы, но и поражения и что в этой литературе действительно были явления кризисного порядка. Если бы речь шла о необходимости трезвого отношения к сложным сторонам той сложнейшей литературной эпохи – это можно было бы только приветствовать. Но отмеченные неудачные формулировки и примеры никак не могут быть отнесены к проявлениям подобной трезвости.

В чем же все-таки дело? Мне кажется, что главное заключается в общих представлениях исследователей о соотношении сил в литературе «порубежной» эпохи. Взгляд на критический реализм этой эпохи находится в прямой зависимости от взгляда на социалистический реализм того времени, как и от взглядов на натурализм и модернизм тех лет. Здесь все взаимосвязано. Именно здесь – в понимании соотношения сил литературы рубежа веков – особенно много нерешенных вопросов.

2

Как понимает и оценивает В. Кулешов социалистический реализм дооктябрьского периода? Создается впечатление, что литературоведа больше всего беспокоит…

Впрочем, предоставим лучше слово ему самому, приводя его суждения в достаточно полном виде, чтобы ненароком не спутать опровергаемое с утверждаемым. Утверждает же В. Кулешов следующее: «До Октября 1917 года не только количественный, но и качественный перевес был на стороне критического реализма. У нас привыкли отвлеченно постулировать качественные превосходства зарождавшегося тогда метода социалистического реализма, без серьезной оглядки на реальную картину соотношения сил в литературе. Но чтобы превосходства нового метода реализовались, нужно было многое и многое, в том числе и революция, и время, и умение. А если мы займемся самой литературой тех лет, то увидим в ней наличие высокохудожественных произведений именно критического реализма, которые тогда широко читались, да и до сих пор – добротная классика. Многие из них составляют нашу национальную гордость. При жизни Толстого и Чехова это было ясно как божий день. Или возьмем Леонида Андреева; с какими предвкушениями мы садимся и сейчас за перечитывание его, например, «Жизни Василия Фивейского», в которой с такой пронзительностью обсуждаются трагические вопросы жизни! Сохраняют до сих пор все запахи родины «Антоновские яблоки» Бунина. Какая уж тут «трава забвенья»!.. Социалистический реализм тогда, то есть в начале XX века, только зарождался. Подлинные его великие победы были впереди» (стр. 52 – 53).

Последуем совету В. Кулешова и оглянемся «на реальную картину соотношения сил в литературе». Что творения Льва Толстого и Чехова «составляют нашу национальную гордость» – это были «ясно как божий день» и в рассматриваемый период, и во все последующее время. Не только тогда, но и в последующее время «широко читались» произведения критических реалистов старых и новых поколений. Все это бесспорно. Но разве можно отрицать «наличие высокохудожественных произведений» в социалистическом реализме тех лет? Разве произведения Горького читались в ту пору менее широко и менее волновали? Разве менее пронзительно, чем в «Жизни Василия Фивейского», обсуждаются трагические вопросы жизни в «окуровском» цикле, в повестях «Детство» и «В людях»? Разве не сохраняют до сих пор все запахи родины рассказы из книги «По Руси»? Неужели социалистический реализм не имел уже в тот период подлинно великих художественных побед?! В 1909 году, опровергая басню буржуазных газет об исключении Горького из партии, В. И. Ленин писал: «Товарищ Горький слишком крепко связал себя своими великими художественными произведениями с рабочим движением России и всего мира, чтобы ответить им иначе, как презрением» 11. Так можно ли утверждать, что Горькому и другим представителям социалистического реализма (назовем Серафимовича) тогда еще не хватало умения для того, чтобы «превосходства нового метода реализовались», и что это произошло лишь после Октября 1917 года?!

О том же говорит В. Кулешов и в другом разделе своей статьи: «Творческие взаимоотношения родоначальника социалистического реализма Горького с Толстым и Чеховым – самые продуктивные, как ученика с учителями, а в драматургии – даже прямая учеба у Чехова. Мы вовсе не собираемся чрезмерно «раздуть» значение критического реализма, вовсе не желаем стереть грань, отделявшую Горького от старых мастеров… Но не следует соотношение между тремя гениями драматизировать, как иногда делают. Кстати заметим, и путь Буревестника революции был не гладок: противоречива «Исповедь», было и «богостроительство», которое критиковал Ленин» (стр. 56).

Попытаемся разобраться в этих суждениях. Учился ли Горький у Толстого и Чехова? Конечно, учился – в той же мере и в том же смысле, в каком они сами учились у своих великих предшественников. Стоит ли гак подчеркивать, что в области драматургии у Горького была «даже прямая учеба у Чехова»? Вряд ли. Автор гениальной философской драмы «На дне» и других драматургических шедевров, занимающих сейчас вместе с чеховскими шедеврами все более видное место в мировом театральном репертуаре, заслуживает иных, более точных слов. В. Кулешов находит такие слова, когда пишет: «Главные процессы «передачи эстафеты» происходили именно в этом звене взаимоотношений трех гениев на рубеже веков, двух «старых» и одного «нового» (стр. 56). «Передача эстафеты» – эго очень хорошо сказано, и нельзя не пожалеть, что с таким пониманием мало согласуется общая оценка того вклада, который был сделан еще до Октября социалистическим реализмом в художественное развитие России и всего человечества. По существу у В. Кулешова получается, что «эстафетную палочку», которую передали Горькому «старые» мастера, социалистический реализм поначалу выронил, а если потом и подхватил, то уже в другую эпоху: «Подлинные его великие победы были впереди».

Не совсем понятны и замечания В. Кулешова о заблуждениях Буревестника революции: «противоречива «Исповедь», было и «богостроительство». Зачем превращать одно заблуждение в два разных? А главное – может ли тот общеизвестный факт, что Горький совершал в отдельные исторические моменты политические ошибки, поставить под сомнение его художественные победы? Приведенная выше ленинская оценка Горького относилась именно к одному из таких моментов. К этому же моменту, к 1910 году, относилась и слова Ленина: «Горький – безусловно крупнейший представитель пролетарского искусства, который много для него сделал и еще больше может сделать» 12. А в 1917 году, когда Горький временно впал в самое глубокое из своих заблуждений. Ленив написал: «Горький – громадный художественный талант, который принес и принесет много пользы всемирному пролетарскому движению». Тогда же Ленин сказал о Горьком: «великий художник» 13.

Самые спорные замечания В. Кулешова о дооктябрьском творчестве Горького содержался в заключительном разделе его статьи, носящем название: «Социалистический реализм, его параметры и его составные». Касаясь одного вузовского учебника, – того его места, где идет речь о понятиях «литература социалистического реализма» и «социалистическая литература», – В. Кулешов иронически замечает: «Предшествовавшая литература критического реализма следует за ними обеими как сыгравшая свою роль, неглавная. Над всем этим еще надо серьезно подумать. Логика формул ясна, но насколько ей соответствует баланс в литературе того времени? Так ли уж за десятилетие из «приготовительного класса» литература шагнула в социалистический реализм? Самому Горькому еще предстоит пережить несколько Сложных, противоречивых фазисов развития…

  1. «История русской литературы», в 4-х томах, т. 4, Л., «Наука», 1983, с. 10.[]
  2. »Вопросы литературы», 1963, N 6. []
  3. «История русской литературы», в 10-ти томах, т. X, М, – Л., Изд. АН СССР, 1954, с. 5.[]
  4. «Русская литература конца XIX – начала XX в Девяностые годы», М., «Наука», 1968, с. 7. См. соответствующее место в статье «Что же такое – «русская литература XX века»?» – «Вопросы литературы», 1963, N 6, с. 81.[]
  5. »История русской литературы», в 10-ти томах, т. X с. 405, []
  6. »Вопросы литературы», 1963, N 6, с. 82. []
  7. Подлинным началом его явилась написанная Е. Тагером глава «Новый этап в развитии реализма» в коллективном труде «Русская литература конца XIX – начала XX в. Девяностые годы».[]
  8. К. Д. Муратова, Возникновение социалистического реализма в русской литературе, М. -Л., «Наука», 1966, с. 163.[]
  9. Назову хотя бы один из многих десятков трупов – сборник «Чехов и литература народов Советского Союза», Ереван, 1982.[]
  10. См.: «Русская литература конца XIX – начала XX в. Девяностые годы», с. 153 – 162.[]
  11. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 19, с. 153.[]
  12. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 19, с. 251.[]
  13. Там же, т. 31, с. 49, 75.[]

Цитировать

Бялик, Б.А. На новый круг или на новую – высоту? / Б.А. Бялик // Вопросы литературы. - 1984 - №10. - C. 71-103
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке