№11, 1986/Обзоры и рецензии

Ломоносов-поэт в современных исследованиях

Творчество Ломоносова обладает устойчивой притягательностью для широкого круга ученых разных специальностей – представителей естественных и гуманитарных наук. Универсальный гений Ломоносова создал ценности непреходящего значения в разных сферах научной и духовной жизни.

Обобщающими трудами и специальными исследованиями был отмечен в 1961 году 250-летний юбилей со дня рождения великого ученого и поэта. Однако филологические работы начала 60-х годов, посвященные вкладу Ломоносова в развитие русской литературы, русской поэзии и русского языка, отнюдь не исчерпали всех проблем, связанных с творческим наследием «Петра Великого» русской литературы (выражение Белинского). В 1962 году П. Берков писал: «Изучение жизни и творчества Ломоносова насчитывает почти два века, литература о нем чрезвычайно велика, и тем не менее знаем мы его мало и плохо. Особенно плохо мы знаем его как поэта» 1.

Цель данного обзора – попытаться определить, как велось историко-литературное изучение Ломоносова после этого юбилея, какие проблемы его поэтического наследия привлекали преимущественное внимание исследователей и что нового внесли они в наши представления о Ломоносове-поэте. Этой задачей определяются и хронологические рамки обзора (литература юбилея 1961 года в обзор не включена), и отбор материала.

Наиболее острую дискуссию вызвал вопрос о том, к какому литературному направлению принадлежит Ломоносов – барокко или зарождавшемуся классицизму. Мимо него не прошел ни один исследователь творчества писателя. И это понятно. Данный теоретический вопрос носит не абстрактно-умозрительный характер и не сводится к игре терминами. Он имеет принципиальное значение и связан с познанием сущности художественного метода писателя и определением литературных качеств его творчества.

Возникновение самой проблемы закономерно. На том уровне изученности Ломоносова, который был достигнут к началу 60-х годов, появилась необходимость обобщить накопленные наукой наблюдения и факты. Кроме того, после дискуссий конца 50-х годов о славянском литературном барокко в литературоведении все более стала утверждаться мысль о том, что концепция классицизма не может объяснить всего многообразия русской литературы первой половины XVIII века. Были высказаны противоположные суждения о принадлежности Ломоносова к одному из названных направлений.

П. Берков считал, что Ломоносов действовал «в пределах того литературного течения, которое господствовало тогда в европейских литературах, в пределах классицизма» 2. Его статья явилась полемическим откликом на работы Д. Чижевского и Э. Андьяла о литературе барокко у славян. Свой вывод П. Берков основывает на критических замечаниях Ломоносова в «Риторике» по поводу излюбленного у «нынешних италианских авторов» приема «витиеватых речей». Ученый усматривает здесь категорический протест Ломоносова против барочной стилистики. Он подчеркивает также рационалистическую основу мировоззрения писателя и следование его «определенному эстетическому принципу, который, как известно, есть основной принцип классицизма» 3.

Противоположную П. Беркову точку зрения высказывает А. Морозов, который считает: Ломоносова представителей поэзии барокко4. А. Морозов – автор целой серии книг, посвященных жизни и творчесту писателя: «М. В. Ломоносов.

Путь к зрелости. 1711 – 1741» (1962), «Ломоносов» (серия ЖЗЛ, 5-е изд. – 1965), «Родина Ломоносова» (1975). А. Морозовым подготовлено также издание избранных произведений Ломоносова в Большой серии «Библиотеки поэта» (1965). Концепцию барочного стиля Ломоносова А. Морозов выводят из анализа поэтики од и стихотворных надписей. В качестве исходной методологической посылки он выдвигает тезис о том, что определение литературного направления писателя зависит не только от уяснения его идейно-теоретических установок. Необходимо учитывать также его художественную практику в области языка и стиля. А. Морозов показал, что гражданские и просветительские идеи ломоносовских од, их общественный пафос выражены в барочных формах, источником которых является риторический рационализм, способность к остроумному изобретению. Теоретическое обоснование этих художественных принципов содержится в «Риторике» Ломоносова, в учении об «остроумии», соединяющем «силу совоображения» с рассуждением. «Поэтический метафоризм для Ломоносова прежде всего умственная операция», ею достигается «антиномическое сочетание абстрактного и чувственно-конкретного начала» 5. Живописность и одновременно отвлеченность метафорических уподоблений составляют, по мнению А. Морозова, отличительную черту поэзии Ломоносова. Исследователь отмечает в одах и другие особенности, согласующиеся с принципами барочной поэтики: установку на многозначность поэтического слова и стремление к максимальной реализации его переносных значений, гиперболизм, маринистические средства поэзии, «звуковые метафоры», возникающие вследствие склонности поэта к семасиологизированию звуков и ритмов, причудливое сочетание античных и христианских образов и представлений.

Тщательно разработанная и внутренне целостная концепция А. Морозова не может, однако, объяснить всей сложности творчества Ломоносова. Дело в том, что творческая практика и теоретические взгляды составляют разные стороны интеллектуального мира Ломоносова и между ними нельзя поставить знака равенства. Работа Ломоносова по классификации жанров и приведению их в соответствие с употреблением определенных стилистических средств, требование соблюдения правил в творчестве, безусловно, характеризуют его как сторонника теории классицизма. Вот почему некоторые исследователи сохраняют взгляд на Ломоносова как на писателя классицизма. Так, В. Федоров предварил суммарную характеристику поэзии и филологических трудов Ломоносова тезисом о том, что «наиболее ярко русский классицизм проявил себя в теоретических работах и произведениях Ломоносова» 6. Эта точка зрения представлена и в современном учебнике для студентов того же автора7.

По сравнению с категоричными суждениями П. Беркова, В. Федорова (классицизм) и А. Морозова (барокко) ряд других исследователей опираются на характеристику ломоносовского стиля, данную еще в 1939 году Г. Гуковским и сохраняющую свое теоретическое значение: «Поэтическая деятельность Ломоносова протекала в ту эпоху, когда все европейские литературы были в большей или меньшей степени захвачены властью классицизма. Конечно, Ломоносов не мог не подчиниться до известной меры инерции этого могучего стиля, его гражданских идеалов, его централизующего мировоззрения, связанного с организаторской ролью абсолютизма в европейских странах. Но в основном, в самой сути художественного метода, поэзия Ломоносова не может быть включена в круг явлений, обозначаемых именованием классицизма. Ей остался чужд рационалистический взгляд на действительность, на искусство, на слово, логический характер суховатой классической семантики, боязнь фантазии, схематизация отвлеченной мысли, лежащие в основе поэтического метода» 8. Г. Макогоненко также констатирует: «Индивидуальный стиль ломоносовских од – яркое и наглядное свидетельство выпадения их из системы классицизма» 9. А. Западов заключает научно-популярный очерк о жизненном и творческом пути Ломоносова мыслью о том, что «Ломоносов только еще приближался к тому, чтобы стать правоверным классицистом. Он стоит лишь на пороге этого направления в России, хотя и отражает в, своем творчестве ряд его положений» 10.

И, наконец, в последнем издании академической «Истории русской литературы» Г. Моисеева рассматривает Ломоносова как представителя русского классицизма. Но существенно при этом то, что сама характеристика классицизма учитывает дискуссии вокруг проблемы барокко и его роли в русской литературе, обусловившей взаимопроникновение двух литературных направлений в XVIII веке: «Элементы барокко раздвинули границы строго регламентированных правил классицистического искусства, расширив возможности художественного отражения действительности. Большая эстетическая свобода и эмоциональная интенсивность барокко обогатили русский классицизм, придав ему черты, сделавшие его жизнеспособным» 11. В соответствии с таким пониманием русского классицизма здесь высказана точка зрения, соединяющая крайние взгляды: в поэтическом наследии Ломоносова-классициста признается «наличие элементов барокко» 12.

Существующие в науке столь разноречивые суждения по данному предмету – следствие реальных противоречий творчества Ломоносова, соединившего различные идейные и стилистические устремления, несводимые к однолинейному единству. Ломоносов отразил великий перелом в мышлении русского общества. Перед нами фигура переходного типа, стоящая на меже старой и новой культуры, на пересечении разных литературных традиций и влияний – античных, западноевропейских, древнерусских. Поэтому вопрос о роли Ломоносова в формировании русского классицизма и его отношении к поэзии барокко может быть решен только на основе конкретных историко-литературных исследований. Очень важно при этом подчинить их методологическому принципу историзма, предполагающему изучение творчества писателя в развитии, в движении, в широком литературном и культурном контексте эпохи. К примеру, теоретические взгляды Ломоносова устанавливаются, как правило, путем имманентного анализа его «Риторики» и других филологических сочинений. Исследователи лишь ограничиваются указанием на знакомство Ломоносова с барочными риториками Н. Коссена, Ф. Помея и манифестами классицизма Н. Буало и И. Х. Готшеда. Конкретных же сопоставлений с названными трудами не проводится, и вопросы о том, что именно из предшествующего западноевропейского опыта теории литературы могло быть творчески воспринято Ломоносовым, остаются за рамками исследований.

Между тем по-новому предстает, например, смысл замечания Ломоносова о «нынешних италианских авторах, которые, силясь писать всегда витиевато… нередко завираются» («Риторика», 1748, N 130), если учесть, что Буало, а вслед за ним Готшед также критиковали итальянских маринистов, противопоставляя их «дурному вкусу» рационалистические правила поэзии. И вероятнее всего, Ломоносов отдал в «Риторике»»дань ставшему уже традиционным для европейских (и, в частности, для немецких) классицистов осуждению итальянских маринистов» 13. Присоединяясь к критике маринизма в трудах Буало и Готшеда, Ломоносов, однако, не настаивал на отказе от принципа «остроумия», а лишь предостерегал молодых писателей от чрезмерного увлечения приемом «витиеватых речей». Вместе с тем следование в «Риторике» теоретическим положениям классицистов совсем не исключало у Ломоносова обращения к поэзии барокко. Интересно отметить, что, с одной стороны, он штудировал Готшеда, а с другой, как хорошо известно, ценил и воспринимал как образец оды Гюнтера, к барочной поэзии которого Готшед относился отрицательно. В художественном сознании Ломоносова Готшед и Гюнтер, а также их творческие принципы мирно соседствовали. Даже этот пример убеждает в необходимости конкретно-исторического анализа теоретико-литературных воззрений Ломоносова.

Итак, успешная разработка проблемы литературного направления и художественного метода Ломоносова зависит от решения целого комплекса вопросов, касающихся мировоззрения писателя, его идейно-теоретических и эстетических установок, конкретного анализа поэтического стиля. Должны быть учтены также литературные интересы Ломоносова и воспринятые им художественные традиции. Эти вопросы в той или иной мере привлекали внимание исследователей.

Предмет специального рассмотрения составила стилистическая теория Ломоносова. Ей посвящена монография В. Вомперского14. Стилистические воззрения Ломоносова впервые изучены на историческом фоне предшествующих, а также современных ему отечественных стилистических теорий. Раскрыта лингвистическая сущность учения о трех стилях в русских риториках XVII века – Макария (1617 – 1619) и М. Усачева (1699) – и в филологических трудах первой половины XVIII века – Феофана Прокоповича и В. Тредиаковского. Примененный автором сравнительно-исторический подход позволил полнее выявить качественное своеобразие и принципиальную новизну ломоносовских идей, воплощенных в форме традиционного для риторик и поэтик всех времен (начиная с античности) учения о трех стилях. Принцип трехчленного деления речи с разграничением высокого, среднего и низкого стилей опирается у Ломоносова на исторический взгляд на развитие языка. Это обстоятельство не только избавило его учение от недостатков, характерных для предшествующей традиции, но коренным образом повлияло на преобразование сущности старого учения о трех стилях. Самый же принцип трихотомии оказался лишь «вспомогательным приемом научной ориентировки». «Основу теории Ломоносова, – пишет В. Вомперский, – составляет понятие языковых «штилей», характеризующихся различным для каждого «штиля» соотношением книжнославянских и русских форм речи» 15.

Созданием теории «трех штилей» Ломоносов в известной мере удовлетворил насущную потребность литературного развития, когда «необходимо было определить стилистические нормы жанра… Жанр должен был обладать единством стиля. Жанры, принадлежащие к разным «штилям», должны были резко отличаться по своей стилистической тональности, Этого требовали и каноны поэтики классицизма, и самая сущность системы трех стилей…» 16

Монография Г. Пирцхалава представляет собой опыт изучения высокого поэтического стиля ломоносовских од на лингвостилистическом уровне17. В ней дана общая характеристика лексики и устойчивых словосочетаний в одах. В качестве основных особенностей их языка и стиля признаны персонификация отвлеченных понятий и признаков, наличие целой системы синонимов, экспрессивность, создаваемая разного рода эпитетами и фигурами поэтики (оксюморонами, гиперболами). Анализ фразеологических связей в поэтическом языке Ломоносова учитывает стилистический и семантический аспекты, а также способы экспрессивно-образного изображения мира.

В работах о поэтическом стиле Ломоносова осталась неисследованной связь между метафоризацией и риторическим принципом как основой ее развертывания. Например, в оде 1752 года риторической разработке подчиняется в полном согласии с рекомендациями ломоносовской «Риторики» образ солнца. Путем развития «вторичных» и «третичных идей» на основе «общих риторических мест» этот образ разрастается рядами метафорических значений, порождающих символическую картину. С риторикой как принципом художественного мышления и творчества связано присутствие в одах Ломоносова некоторых топосов, в частности метафор вдохновения, восторга, душевного подъема, с которых начинается почти каждая из од. «Риторика» предписывала: содержание вступления должно идти «от времени, места, обстоятельств и от лица самого ритора». Тема лирического восторга составляет предмет риторического эксордиума в предшествовавшей Ломоносову панегирической традиции Симеона Полоцкого, Кариона Истомина, Ильи Копиевского, Феофана Прокоповича.

В поэзии Ломоносова сочетался западноевропейский культурный опыт с богатством национальной литературной традиции. В очередном сборнике «XVIII век» опубликовано исследование Л. Пумпянского «Ломоносов и немецкая школа разума» 18, в котором автору удалось внести ясность в вопрос о границах влияния на поэзию Ломоносова творчества современных ему немецких поэтов, служивших при императорском дворе в Петербурге. Написанная около полувека назад, работа Л. Пумпянского сохранила свое научное значение и воспринимается сегодня современно благодаря строгому методологическому подходу: задача решается не подбором произвольных аналогий, а путем рассмотрения историко-литературных явлений и фактов в широком культурном контексте эпохи. В результате подробного анализа Л. Пумпянский не только установил определенную тематическую перекличку между петербургско-немецкой поэзией и ломоносовскими одами, но и показал также самостоятельность и оригинальность Ломоносова в разработке важнейшей для его поэтического творчества государственно-патриотической концепции.

Заслуга Л. Пумпянского в изучении топики ломоносовской оды, связанной с западноевропейской линией развития жанра, вполне очевидна. В настоящее время требуется такое же тщательное сопоставление одической поэзии Ломоносова с предшествовавшей и исторически с ней связанной панегирической литературой русского барокко конца XVII – начала XVIII века. Л. Пумпянский выявил такой существенный компонент в одах Ломоносова, как поэтическое описание «протяженности России», дав ему удачное обозначение «империальной формулы». Однако установление ее истоков в поэзии Ломоносова вызвало у исследователя некоторое затруднение, так как у Ломоносова она появилась на год раньше, чем в петербургско-немецких стихах. Ученый возводит «империальную формулу» только к западноевропейской традиции жанра, отрицая ее существование в русской силлабической поэзии. Но формула эта была известна уже древнерусской литературе. В «Слове о погибели Русской земли» создан грандиозный географический образ Руси, которая простирается «отсюда до угров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев, до немцев, от немцев до карелов, от карелов до Устюга… и за Дышащее море; от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы» 19. Введенные в научный оборот в последние десятилетия произведения позволяют установить существование «империальной формулы» у русских силлабиков. У Симеона Полоцкого в «Гусли доброгласной» формула четырех стран света соединяется с государственно-религиозной символикой. В панегирике И. Копиевского на взятие Петром I Азова читаем:

Государем севера, востока

странами

есть и обладателем

видите то сами.

В западе же морския пределы

кончают,

ко югу Таврицыи врата

начинают.

(«Слава торжеств», Амстердам, 1700.)

Аналогичные поэтические формулы встречаются также в стихах грека Паисия Лигарида, украинца Иоанна Максимовича. Особую масштабность «империальная формула» обретает в трактовке темы России в «Панегарикосе» (1709) Феофана Прокоповича: «Обыйди ктоили паче облети умом – начен от реки нашей Днепра до брегов Евксиновых на полудне, оттуду на восток до моря Каспийскаго или Хвалинскаго, даже до предел царства Персидского, и оттуду до далечайших пределов едва слухом ко нам заходящего царства Китаехиескаго, и оттуду на глубокую полунощь до Земли Новой и до брегов моря Ледоватого, и оттуда на запад, до моря Балтицкаго. –…Сия бо суть пределы монархи нашего» 20.

Общей для Ломоносова и его предшественников была тема идеального правителя с характерным для нее комплексом идеологических представлений и государственной символики. Она была неразрывно связана с апологией наук и просвещения. Эту тему до Ломоносова разрабатывали Симеон Полоцкий в «Орле российском», «Гусли доброгласной», декламациях, Сильвестр Медведев в «Привилегии на академию», Карион Истомин в «Книге желательно приветство мудрости», «Вразумлении умного зрения», «Полисе» и др. Панегирик и ода оказались именно такими жанрами, в которых поэты получили возможность влиять на формирование общественного мнения в принципиально важных для прогресса страны вопросах. Рассмотрение од Ломоносова в ретроспективе русской панегирической традиции позволяет констатировать в этих видах творчества общую идеологическую направленность, сходство тем и мотивов, единую систему символики и топики, наличие одинаковых композиционных элементов и драматургических приемов. Единство признаков основано на общности функций данных жанров и риторическом принципе творчества. Благодаря такому изучению в одах Ломоносова обнаруживается определенный идейно-художественный комплекс, неразрывно связанный с усвоением литературного опыта предшественников, который со всей очевидностью свидетельствует о том, что поэтическая система Ломоносова вырастала на русской почве.

Плодотворность конкретного историко-литературного анализа подтверждается также статьей Р. Гороховой «Ломоносов и Тассо». Приведенные в ней факты позволяют с гораздо большей определенностью, чем было до сих пор, судить об интересе русского поэта к итальянской литературе и итальянскому языку, а также о том, что интерес этот имеет непосредственное отношение не только к эстетическим позициям Ломоносова, но и к его поэтической практике. Впервые поставлен вопрос о прямой связи героической поэмы «Петр Великий» с эпопеей Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим», отражение которой исследователь усматривает как в содержании, так и в форме «Петра Великого». Ранее в поэме Ломоносова отмечалось только влияние «Генриады» Вольтера. Работая над созданием национальной героической эпопеи, Ломоносов закономерно обратился к «Освобожденному Иерусалиму» Тассо как к одному из лучших европейских образцов жанра. Реминисценции из Тассо отмечены также в «Риторике» Ломоносова и в трагедии на темы русской истории «Тамира и Селим».

Роль культурного наследия Древней Руси в творчестве Ломоносова изучается в монографиях Г. Моисеевой21. Посредством источниковедческого анализа, в который вовлечено большое число рукописных и архивных материалов, получены ценные наблюдения о степени осведомленности Ломоносова в древнерусской литературе, об отношении писателя к ней и ее воздействии на его художественное сознание и формирование идейно-тематических и литературных особенностей творчества. Г. Моисеева убедительно показала, что Ломоносову был известен «обширный круг письменного наследия древней Руси» 22. Использование древнерусских литературных произведений и исторических источников в собственном поэтическом творчестве Ломоносова явилось, по мнению исследователя, его художественным открытием. В трагедии «Тамира и Селим» при воссоздании исторических событии Куликовской битвы Ломоносов опирался на «Сказание о Мамаевом побоище». Г. Моисеева установила также ряд памятников, привлеченных Ломоносовым к работе над «Петром Великим». Своей поэмой, осуществившей «синтез истории и литературы, Ломоносов прокладывал пути к созданию эпического жанра нового типа» 23. Ломоносовым восприняты от древнерусской литературы некоторые стилистические традиции и особенности поэтики. «Ломоносов первый из русских писателей XVIII века смог по-настоящему оценить значение великой литературной культуры прошлого, учесть общественно-исторический опыт поколений», что позволило ему «сделать шаг от историчности древнерусской литературы к историзму как системе отображения жизни. Пушкин продолжил и развил открытие Ломоносова» 24 – таков один из основных выводов исследования Г. Моисеевой.

Внимание историков литературы устремлено также к постижению внутреннего мира поэтических произведений Ломоносова как художественного целого. Пока такого рода задачи решаются в рамках специальных исследований, посвященных анализу отдельных его сочинений. Ломоносов предстает в них как поэт со всем своеобразием его творческой манеры и художественного мышления, сочетающего научное и поэтическое видение мира. Статья Ю. Стенника содержит интерпретацию оды Ломоносова «Вечернее размышление о божием величестве», которая считается образцом натурфилософской лирики XVIII века. Рассмотрение ее в органической целостности, в единстве содержания и формы позволило исследователю выступить против распространенного толкования, сводящего содержание произведения к простому изложению научной гипотезы о природе северного сияния. В «Вечернем размышлении» поэтически воплощена идея «утверждения могущества сил природы, скрывающей свои тайны и законы, познания которых человек еще не достиг, но рано или поздно достигает» 25.

Статья Ю. Лотмана, посвященная анализу «Оды, выбранной из Иова» 26, со всей очевидностью демонстрирует тот факт, что даже ставшие хрестоматийными поэтические творения Ломоносова таят в себе еще не выявленные художеств венные смыслы. Исследователь высказал ряд новых соображений об авторском замысле и идейном содержании «Оды», о том, почему именно библейская Книга Иова привлекала внимание поэта, – он решал их на новой методологической основе, используя подход, не применявшийся ранее: «Оду, выбранную из Иова» нельзя рассматривать как изолированный факт, вне событий, составляющих ее историко-культурный контекст» 27. «Ода» обращена одновременно и к западноевропейской идеологической ситуации, и к внутрирусским проблемам середины XVIII века. «Идейный климат Европы в момент, когда на сцену выступили первые деятели Просвещения», характеризуется драматическим столкновением веры в разум у рационалистов XVII века и просветителей XVIII века и веры в могущество дьявола, в течение многих столетий порождавшей «волны иррационализма и страха»: «Расцвет культуры… был одновременно веком, когда под напором фанатизма и атмосферы страха чудовищные казни сделались бытовым явлением» 28. Ломоносову эта ситуация была прекрасно известна. Непосредственным толчком к написанию «Оды, выбранной из Иова» послужил, как предполагает» исследователь, выход в свет уже четвертого за короткое время после смерти Петра I издания «Камня веры» Стефана Яворского, содержавшего «все основные положения теории инквизиционного судопроизводства», развивавшего «идею жестокой расправы с еретиками». «Эта беспрецедентная в условиях XVIII века пропаганда идей костра и религиозной нетерпимости не могла не встревожить тех, кто стремился противопоставить страху – разум, а фанатизму – терпимость». И Ломоносов создает произведение в духе философии оптимистического рационализма: «Ода» его «рисует мир, в котором, прежде всего, нет места сатане», «бог «Оды» – воплощенное светлое начало разума и закономерной творческой воли», а Бегемот и Левиафан из Книга Иова, воспринимавшиеся в западной культурной традиции как аллегории дьявола, предстают у Ломоносова «лишь диковинными животными, самой своей необычностью доказывающими мощь творческого разума бога» 29.

По мнению Ю. Лотмана, «Ода, выбранная из Иова» должна включаться, с одной стороны, в один ряд с научной и антиклерикально – сатирической поэзией Ломоносова, а с другой – в ряд произведений, направленных против страха перед властью сил зла над миром» 30. Ю. Лотман заключает свое исследование словами; «Ломоносов был с теми, кто уводил человека из расшатанного, внушающего ужас и отданного на произвол демонического безумия мира в мир разумный и простой… Дверь в век Просвещения была открыта» 31.

Статья Ю. Стенника32 вновь привлекает внимание к известному поэтическому состязанию «трех крупных русских поэтов – Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова, засвидетельствованному брошюрой «Три оды парафрастические псалма 143» (1744). О его литературно-эстетическом значении не раз писали исследователи. Традиционное истолкование существа спора сводится к обнаружению расхождений во взглядах Ломоносова и Сумарокова, с одной стороны, и Тредиаковского – с другой, на содержательные возможности ямба и хорея. Более тщательное изучение полемической подоплеки состязания, мотивов, руководивших действиями участников, и рассмотрение самого факта спора в контексте общей расстановки литературных сил, сложившейся к моменту создания трех переводов псалма, позволили углубить представление о существе спора и назвать еще одно лицо, причастное к нему. Это Антиох Кантемир. Его «Письмо о сложении русских стихов», полемически направленное против трактата Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», свидетельствует о том, что он занимал в вопросах русского стихосложения особую позицию и, в частности, отрицал значение метрических размеров. «Спор был нужен, чтобы своеобразно утвердить необратимость произведенных Тредиаковским и Ломоносовым перемен, ибо прилагавшиеся образцы переложений псалма 143 должны были доказать, что введение стоп в русском стихосложении стало реальностью» 33 – таков вывод исследователя.

Из проблем, связанных с поэтическим наследием Ломоносова, до самого последнего времени слабо изученными оставались стиховедческие вопросы. «Поколения русских поэтов и XVIII, и XIX вв. учились у Ломоносова стихотворной технике. А между тем роль его в развитии русского стиха еще не вполне раскрыта» 34, – писал в 1966 году К. Тарановский. Положение изменилось после выхода в свет монографии М. Гаспарова «Очерк истории русского стиха» 35, в которой изучены стихотворные средства Ломоносова. Особую ценность работе М. Гаспарова сообщает то, что в ней Ломоносов рассматривается не монографически-изолированно, а в окружении своих современников, что привносит в исследование сравнительно-исторический аспект и позволяет полнее оценить новации Ломоносова в области русского стихосложения.

Важным событием в изучении Ломоносова явилось открытие в начале 70-х годов его уникальной библиотеки, которая считалась утерянной. В 1961 году вышла книга Г. Коровина, реконструировавшего на основании историко-библиографического анализа примерный состав принадлежавших Ломоносову рукописей и книг36. А через десять лет Е. Кулябко обнаружила документы, которые позволили установить, что библиотека Ломоносова влилась в книжные фонды Хельсинкского университета (Финляндия) 37. В 1977 году книги из библиотеки Ломоносова (55 единиц), хранящие многочисленные пометы его руки, были переданы Хельсинкским университетом в дар Академии наук СССР (поступили в БАН, Ленинград). Среди них – сочинения античных авторов, произведения средневековой литературы, «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо, риторики, грамматики, словари и др. 38. Находка не только подтвердила выводы исследователей о широкой литературной и филологической образованности Ломоносова39, но и дала материал для многих новых конкретных наблюдений. Подтверждением тому может служить уже упоминавшееся исследование Р. Гороховой, в котором учтены пометы Ломоносова на экземпляре издании поэмы Тассо.

С неожиданной стороны представляет Ломоносова еще одна архивная находка. Хорошо известно, что он принимал участие в проектировании иллюминаций и составлении стихотворных надписей к ним. Но, как оказалось, Ломоносов этим не ограничивался, а еще и сам делал рисунки иллюминаций, что обнаружил В. Ченакал40. Найдено четыре оригинальных рисунка и одна гравюра. Факт этот не только раскрывает мастерство Ломоносова-художника. Он имеет прямое отношение к его поэтическому творчеству, так как в искусстве иллюминации рисунки сочетались со стихотворной подписью, поэтому важно изучать их не в отрыве друг от друга, а в единстве. Рисунки Ломоносова могут послужить важным источником для осмысления символико-аллегорической основы его поэтического творчества. Рассматривая, например, рисунок проекта иллюминации (ко дню восшествия на престол Елизаветы 25 ноября 1752 года) с изображением сада на фоне восходящего солнца, мы не можем не заметить соответствия с определенной традицией барочной живописи XVII века. В частности, наблюдается композиционная близость рисунка Ломоносова с изображением сада на иконе Никиты Павловна «Вертоград заключенный» (1670). Она не только в том, что перед нами два похожих друг на друга обнесенных оградой регулярных сада. Существенно то, что и на иконе, и в рисунке сад соотносится со своим идейным центром: у Н. Павловца – это богоматерь, у Ломоносова – солнце. В соответствии со светским характером новой эпохи место символики религиозной у Ломоносова занимает символика государственная: сверкающее солнце иллюминации – монарх. В зримом образе рисунок являет аллегорию, содержащуюся в надписи на эту иллюминацию.

Подобен солнцу твой,

монархиня, восход.

Которой осветил во тьме

российский род.

 

Таким образом, рисунок Ломоносова, надпись на иллюминацию и упоминавшаяся ода 1752 года, построенная на развитии образа солнца, должны рассматриваться как единое художественное целое.

В 1967 – 1969 годах группа казанских филологов подготовила три выпуска «Ломоносовских чтений». Помещенные в них лингвистические статьи объединены задачей всестороннего изучения языка и стиля Ломоносова. Исследователи вновь подняли поставленный еще С. Обнорским вопрос о необходимости создания словаря языка Ломоносова.

Продолжается серия сборников статей и материалов о Ломоносове, издаваемая Академией наук СССР с 1940 года. К настоящему времени вышло восемь выпусков. В них освещаются новые или малоизвестные стороны жизни и творчества Ломоносова, публикуются обзоры зарубежной литературы.

Исследовательский опыт, накопленный в истекшие четверть века, свидетельствует о том, что никакие теоретические вопросы творчества Ломоносова, в том числе и один из самых сложнейших – о месте его в системе литературных направлений XVIII века, не могут быть плодотворно разрешены без комплексного изучения литературного и филологического наследия писателя во всем его объеме. Наиболее продуктивным, приведшим к реальным достижениям оказался конкретный историко-литературный подход к поэзии Ломоносова с учетом широкого общественно-культурного контекста эпохи. Существенное значение для постижения природы Ломоносова-поэта имеют историко-генетический анализ его поэтического стиля и сопоставительно – типологический. Эти направления являются перспективными как для более полного и глубокого выявления национальных корней творчества Ломоносова, так и для уяснения его места и роли в общеевропейском литературном процессе XVIII века.

  1. П. Н. Берков, Литературные интересы Ломоносова. – В сб.: «Литературное творчество М. В. Ломоносова. Исследования и материалы», М. – Л., 1962, с. 14.[]
  2. П. Н. Берков, Проблемы литературного направления Ломоносова. – В кн.; «XVIII век», сб. 5, М. – Л., 1962, с. 32.[]
  3. Там же, с. 26.[]
  4. См.:А. А. Морозов, Ломоносов и барокко. – «Русская литература», 1965, N 2;его же, Судьбы русского классицизма. – «Русская литература», 1974, N 1.[]
  5. А. А. Морозов, Ломоносов и барокко, с. 76, 77.[]
  6. В. И. Федоров, Литературные направления в русской литературе XVIII века, М., 1979, с. 36.[]
  7. См.:В. И. Федоров, История русской литературы XVIII века, М.. 1882, с. 77.[]
  8. Г. А. Гуковский, История русской литературы XVIII века. М., 1939, с. 108.[]
  9. Е. Н. Купреянова. Г. П. Макогоненко, Национальное своеобразие русской литературы, Л., 1976, с. 130.[]
  10. А. В. Западов, Поэты XVIII века, М., 1979, с. 157.[]
  11. »История русской литературы», т. 1, Л., 1980. с. 531. []
  12. Там же.[]
  13. Р. М. Горохова, Ломоносов и Тассо. – «Русская литература». 1964, N 3, с. 160.[]
  14. В. П. Вомперский, Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех стилей, М., 1970.[]
  15. В. П. Вомперский, Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех стилей, С. 144, 152.[]
  16. И. И. Ковтунова, Порядок слов в русском литературном языке XVIII – первой трети XIX в.; М., 1869, с. 123.[]
  17. Г. А. Пирцхалава, Поэтическая фразеология одического стиля М. В. Ломоносова, Тбилиси. 1983.[]
  18. Л. В. Пумпянский. Ломоносов и немецкая школа разума. – В кн.: «XVIII век», сб. 14, 1983.

    []

  19. »Памятники литературы Древней Руси. XIII век», М., 1881, с. 131. []
  20. »Русская старопечатная литература. XVI – первая четверть XVIII в.», т. 2, «Панегирическая литература петровского времени», издание подготовил В. П. Гребенюк, М., 1979, с. 184. []
  21. Г. Н. Моисеева, Ломоносов и древнерусская литература, Л., 1971;ее же. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. Л., 1980.[]
  22. Г. И. Моисеева, Ломоносов и древнерусская литература, с. 24.[]
  23. Г. Н. Моисеева, Ломоносов и древнерусская литература, с. 258.[]
  24. Tам же, с. 265.[]
  25. Ю. В. Стенник, М. Ломоносов. «Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния». – В кн.: «Поэтический строй русской лирики», Л., 1973. с. 20.[]
  26. Ю. М. Лотман. Об «Оде, выбранной из Иова» Ломоносова. – «Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка», т. 42, N 3, 1983.[]
  27. Ю. М. Лотман, Об»Оде, выбранной из Иова» Ломоносова, с. 260.[]
  28. Там же, с. 256, 255.[]
  29. Ю. М. Лотман, Об»Оде, выбранной из Иова» Ломоносова, с. 259.[]
  30. Там же, с. 260.[]
  31. Ю. М. Лотман, Об»Оде, выбранной из Иова» Ломоносова, с. 262.[]
  32. Ю. В. Стенник, К вопросу о поэтическом состязании 1743 года. – «Русская литература», 1984, N 4.[]
  33. Ю. В. Стенник, К вопросу о поэтическом состязании 1743 года, с. 103.[]
  34. К. Ф. Тарановский, Из истории русского стиха XVIII в. (Одическая строфа AbAb//CCd EEd в поэзии Ломоносова). В кн.: «Роль и значение литературы XVIII века в истории русской культуры. К 70-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР П. Н. Беркова», М. – Л., 1966, с. 115.[]
  35. М. Л. Гаспаров. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика, М., 1984. См. также:Н. В. Марков. Ломоносов и русская строфика. – В кн.: «Очерки по истории русского языка и литературы XVIII века (Ломоносовские чтения)», вып. 1, Казань, 1967;его же: Некоторые материалы к характеристике эвфонии в поэтических произведениях Ломоносова, – там же, вып. 2 – 3, Казань, 1969.[]
  36. См.:Г. М. Коровин, Библиотека Ломоносова. Материалы для характеристики литературы, использованной Ломоносовым в его трудах, и каталог его личной библиотеки, М.-Л., 1961.[]
  37. См.:Е. С. Кулябко, Судьба библиотеки и архива М. В. Ломоносова, Л., 1975.[]
  38. См.:М. В. Кукушкин, И. Н. Лебедева, Книги из библиотеки М. В. Ломоносова (дар Университетской библиотеки в Хельсинки), – В кн.: «Материалы и сообщения по фондам отдела рукописей и редкой книги», Л., 1978.[]
  39. См.:П. Н. Берков, Литературные интересы Ломоносова.[]
  40. См.:В. Л. Ченакал, Неизвестные рисунки Ломоносова к проектам иллюминаций, – «Природа», 1974, N 1.[]

Цитировать

Сазонова, Л. Ломоносов-поэт в современных исследованиях / Л. Сазонова // Вопросы литературы. - 1986 - №11. - C. 229-243
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке