Не пропустите новый номер Подписаться
№12, 1984/Хроники

Из переписки Ю. Тынянова и Б. Эйхенбаума с В. Шкловским. Вступительная заметка, публикация и комментарии О. Панченко

Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум были тесно связаны не только литературными, но и дружескими отношениями. Интерес к публикации писем Юрия Николаевича Тынянова и Бориса Михайловича Эйхенбаума В. Шкловскому пояснений не требует. Готовя к печати эти письма, любезно предоставленные Шкловским, я решила, что публикация будет неполной без писем самого ныне здравствующего Виктора Борисовича. Потому что в дружбе троих формировались литературные интересы, складывался профессиональный почерк каждого из названных ученых-писателей.
«Стиль работы – думать вслух у меня со времен ОПОЯЗа, – вспоминает Шкловский. – Мы много спорили, работали в письмах друг к другу. Из этих споров рождались книги.
Я тащил своих друзей от академического способа писать, так как думаю, что он неправильный. Надо создавать термины, а не говорить чужими словами. Думать о том, что вы прочли, а не только цитировать.
Когда-то я придумал термин «остранение». Спорили о нем с Эйхенбаумом. Он предлагал заменить «опрощением». Я не согласился.
Когда вы видите в работах Пушкина, как его втягивают сцены, а основа остается, – вот это важно. Надо об этом думать, а не о цитатах, Вот у Пушкина так пусто кругом, что «жук жужжал». Чтобы показать, как тихо.
Надо влезть в мысли автора и немножко побродить».
В этом монологе Шкловского, как всегда, виден неутомимый спорщик, писатель, парадоксально мыслящий. Читатель переписки убедится, что именно в спорах вызревали и утверждались замыслы новых статей, книг, ставших достоянием истории филологической науки и советской литературы.
Теоретическая платформа молодых литературоведов с середины 10-х до середины 20-х годов была тесно связана с ОПОЯЗом – Обществом изучения поэтического языка, куда входили и такие филологи, как Е. Поливанов, Р. Якобсон, Л. Якубинский, О. Брик, В. Жирмунский и др.
Подход опоязовцев к изучению литературы был подвергнут острой критике еще в дискуссиях 20 – 30-х годов. К настоящему же времени несостоятельность основных принципов «формального метода» давно является аксиомой для советского литературоведения. Однако многие конкретные исследования, книги, написанные в период ОПОЯЗа, оказались шире и глубже программного опоязовского тезиса «искусство как прием».
Когда я приезжала к Виктору Борисовичу Шкловскому в надежде поговорить о письмах, к изданию готовилась новая книга «О теории прозы». В нее вошли статьи широко известной литературоведам книги «О теории прозы», выходившей в 20-е годы, и новая часть, написанная недавно.
«Первый кусок, – заметил Шкловский, – не подлежит ломке. Книгу прочли давно. На многих языках. Ломать нельзя.
Мы, ОПОЯЗ, взяли тогда анализ слова как такового и решили, что это общая форма искусства.
Сейчас я думаю, что это не так, Искусство не только словесно.
Но мы начали не с поэзии, не с прозы, а с закона ощутимости. Идеал всякого искусства – создавать ощущения и строить их так, чтобы они как бы обшаривали мир.
В «Воскрешении слова» анализировалась речь измененная, как бы перерубленная мечом, но становящаяся реальной, ощутимой».
Он говорит увлеченно. Спорит с собою молодым и выстраивает, оттолкнувшись от по-прежнему интересной для него мысли об ощутимости слова в литературе, целую статью.
«В конце концов в литературе идет вопрос о жизнежадности, жизнеощутимости, – заключает Шкловский. – О создании полноты того, что мы называем «мир».
Мы, пишущие, стремимся прорвать броню неопознанного. И происходит изменение широты искусства и способов жить в искусстве.
Эта жизнежадность – в стремлении изменить жизнеощущение, которое пропадает от множественности повторных ощущений».
Еще виток мысли – и афористически отточенный вывод: «Основа искусства – изменение жизнезнания».
Безусловно, публикуемые письма несут на себе печать своего времени. В них есть спорность оценок, есть избыточная полемическая горячность в иных суждениях проблемного плана, в замечаниях в адрес литераторов-современников и т. д. Но, думается, несомненна и содержательная ценность их, как живого документального свидетельства эпохи.
Письма охватывают большой временной промежуток – около 40 лет. Причина столь многолетнего разговора в письмах – разделенность расстоянием: с 20-х годов Шкловский переезжает в Москву, а Тынянов и Эйхенбаум до конца жизни остаются в Ленинграде.
Переписка 20-х годов дает представление о литературной работе всех троих, о споре «Хлебников – Маяковский» между Тыняновым и Шкловским, о стремлении сцементировать ОПОЯЗ, утративший в 20-е годы единство позиций.
В письмах 30-х годов продолжается полемика о Хлебникове и Маяковском, высказываются суждения о пишущемся Тыняновым «Пушкине».
Переписка 40-х годов имеет несколько иной характер: здесь переплетены вопросы литературы и жизни, человеческой судьбы. Погибают на фронтах Великой Отечественной войны сыновья Эйхенбаума и Шкловского. Уходит из жизни Тынянов.
Письма 50-х годов – это уже разговор двоих: Шкловского и Эйхенбаума. И по-прежнему это одна из форм напряженной литературной работы. Темы диалогов: Я. Полонский в связи с редакторской деятельностью Эйхенбаума, ранняя книга Эйхенбаума «Молодой Толстой» и новая книга Шкловского «Художественная проза. Размышления и разборы». Интересен как явление литературного ряда монолог Шкловского о своем призвании.
Следует отметить, что по большей части публикуемые письма не представляют собой ответа одно на другое. Они воспринимаются как сложный полилог, и один из неназванных участников этого полилога – время.
Предлагаемая публикация – лишь часть переписки между Тыняновым, Эйхенбаумом и Шкловским. Представляя сегодня большой интерес для истории филологической науки как документальный материал, эти письма в то же время – явление самой литературы, дополняющее наше читательское представление о хорошо известных авторах «Кюхли», «Молодого Толстого», «Zoo. Писем не о любви…» и многих других книг.

В. ШКЛОВСКИЙ – Б. ЭЙХЕНБАУМУ
[Начало 20-х гг.]
Дорогие Опоязы. Если бы звали, как вас любит один человек в Берлине, вы бы ему писали в складчину по разу в месяц. <…>
Подумайте, нельзя ли использовать сейчас то, что вы пишете, для создания книжки «Наука о стихе», или «Стпх как движение», или «Динамическая теория стиха»1.
Я ни на чем не настаиваю.
Пишу одно – дайте мне рукописи, я пошлю вам посылки.
Сейчас еду в Прагу к Роме2. Он шлет мне две телеграммы в день, чего и вам желаю. Если бы здесь были бы вы, то можно было бы жить. Сейчас нельзя. Нет традиции, которой можно было бы себя противопоставить. Кроме того, здесь все политика.
Но не унывайте, а радуйтесь и веселитесь, кажется, я еще раз отыграюсь на остроумии. <…>
Борик, зайди к моим деткам и поцелуй их от меня.
Немецкой культуры мы не видим. Мы в Берлине как масло на воде.
Но немцы народ невредный. Работники и голодуны. По этому случаю целую вас всех.
Пишите больше. Пишите честные статьи с общими выводами. Ну всего хорошего. <…>

Б. ЭЙХЕНБАУМ – В. ШКЛОВСКОМУ
25 июня 1925 г. Сиверская
Витя. Я написал тебе давно ответное письмо, но с возражениями и упреками. Оно мне не понравилось – и я не послал. Мы трое так крепко спаяны историей, что нам не до возражений.
Писать мне сейчас очень трудно. Ты удивляешься, что я не отвечаю – «я пишу тебе об основном, о том, без чего нельзя обедать». Нет, друг мой, это еще не основное – основное глубже, и оно так схватило меня, что я в самом деле с трудом обедаю, с трудом живу и с ужасом думаю о будущем. Для меня пришло время, когда люди делают странные поступки – пауза. Мне скоро 39 лет. История утомила меня, а отдыхать я не хочу и не умею. У меня тоска по поступкам, тоска по биографии. Я читаю теперь «Былое и думы» Герцена – у меня то состояние, в котором он написал главу «Il planto» (ему тогда тоже было 38 лет).
Никому сейчас не нужна не только история литературы и не только история, но и самая «современная литература»: сейчас нужна только личность. Нужно человека, который строил бы свою жизнь. Если слово, то – слово страшной иронии, как Гейне, или страшного гнева. Все прочее может пригодиться только для юбилея Академии наук – это знают даже издатели.
Я пишу тебе под страшный шум деревьев – над нами несется какой-то ураган. Вот такой шум у меня в душе.

В. ШКЛОВСКИЙ – Б. ЭЙХЕНБАУМУ
Дорогой Борис.
Твои опасения неправильны: я не гений. Юрий тоже не гений: он прислал мне сегодня милое хорошее письмо о тебе. Если ты тоже не гений, то все благополучно. <…>
Я в тебе не сомневаюсь в считаю тебя (между прочим) и замечательным стилистом, человеком ясной, незапутанной мысли.
Ты без пены на губах – ты француз. А мы немножко пену подделываем, она у нас в спросе. Помнишь Пушкина.
«Шевырев3, почему ты не всегда пьян?»
Я счастлив, что тебя откупорило с Толстым, вернее, Толстой откупорил книгу4 о литературном быте5.
Так как литературная тема часто пересечение двух тем. Лев Николаевич человек двадцатых годов, осуществленный в формах 70-х.
Через форму произошло его либеральное переосмысливание.
Так галлицизмы Л. Толстого сошли за архаизмы. <…>
Человек, который прорывается книгой, молод.
Я молод потому, что в четыре месяца ворвался в историю литературы и в год буду знать ее материал.
А гении мы сообща.
Итак. Береги себя и люби.
Я написал послесловие к Толстому6.
Я устал немного и мечтаю об отъезде по возможности в пустыню. <…>
Жду твою книгу7. Очень жду. Все очень хорошо. Время работает на нас. Темы возвращаются к нам поумневшими. Молодой Толстой становится взрослым и растет вместе с Борисом Эйхенбаумом. Юрий переживает свой запоздалый успех. Не будем метать его первой ночи со славой. Будем держаться друг за друга. Время дует на нас. А мы не будем на него дуться. Читаю. История Русской Литературы ждет нас. <…>
Целую тебя. Халабаевув8 поклон. Я только боюсь его хронологического взгляда.
Твой Виктор. Нужно начать читать Гегеля. 16. 1. 28.

Б. ЭЙХЕНБАУМ – В. ШКЛОВСКОМУ
16/IX-1928 г. В. О. Большой пр., д. N 60/5, кв. 11
Дорогой Витя. Пишу пока два слова. Книгу9 получил и читаю. Есть беспорядок, есть места усталые, но есть и много замечательного – такого, что не может быть нигде и ни у кого, кроме тебя.
Главное – показать во всей остроте генезис и разницу между ним10 и историей – удалось очень и должно поразить в самое сердце. Осознание этой разницы дает право на смелость, которой лишены Переверзевы11 и tutti. Они совершенно не знают, как быть с Толстым, и не могут напасать ничего, кроме – «с одной стороны нельзя отрицать… с другой – нельзя не признать.,.».<…>
Мы с тобой очень интересно перекликаемся в книгах. Как-то нас перекрикнут в критике?
Моя выйдет12, по-видимому, в конце этой недели. В ней будет 450 страниц. Нагло стоит – «книга первая».
Сегодня узнал, что в Париже выходит перевод моего старого «Молодого Толстого»13 Запрашивают, не возражаю ли я о переводе новой книги. О деньгах – ни гу-гу.
Твоя книга технически (кроме обложки) сделана невнимательно и бездарно Шпоны то и дело вынуты там, где говоришь ты. Есть возмутительные страницы, напр. 126, где перепутаны строки так, что надо трудиться, чтобы привести в порядок. Мне не повезло – я у тебя не то с насморком, не то черкес какой-то: Борис Михайлович Эйхенбаум. Звучит оглушительно. Юра хорошо воспроизводит чихая. <…>
О Комарове14 я спрашивал в Госиздате – включено в план. Пиши – это должно выйти здорово. Мы, кажется, начинаем второй стаж. Еще Юрин сборник15 выплывает!<…>
Когда приедешь?
Целую. Твой Борис.

В. ШКЛОВСКИЙ – Ю.

  1. Очевидно, такая заявка связана с издательскими планами Шкловского и Якобсона. Сам Якобсон в этот период активно работает над теорией стиха.
    Тема книги, формулируемая Шкловским, интересует ОПОЯЗ уже на первых этапах существования. Наиболее полное отражение и развитие получила в книге Тынянова «Проблема стихотворного языка». Первое издание вышло в 1924 году.[]
  2. Р. О. Якобсон (1896 – 1982)-русский и американский языковед, литературовед, специалист по семиотике; один из основателей Московского, Пражского и Нью-йоркского лингвистических кружков; является так же одним из основоположников структурализма в языкознании и литературоведении.[]
  3. С. П. Шевырев (1806 – 1864) – русский литературный критик, историк литературы, поэт.[]
  4. Имеется в виду книга Эйхенбаума «Лев Толстой», кн. 1 (Л., «Прибой», 1928].[]
  5. »Литературный быт» – трансформация явлений нелитературного ряда в явления литературные – понятие, выдвигаемое в трудах Тынянова, Эйхенбаума тех лет, в частности в указанной книге последнего, где освещение «литературного быта» Шкловский считает удачей автора. Еще одно тому подтверждение в другом письме Шкловского: «Книгу твою о Толстом я прочитал очень внимательно. Самое интересное в ней не о Толстом, а вокруг него. Удачей книги является то, что это «вокруг» переходит в Толстого без толчка, что оно правильно показывает точку пересечения силовых линий. В общем построении книга очень интересная, кровь времени показана» (цит. по кн.: Виктор Шкловский, Поденщина, Изд. писателей в Ленинграде, 1930, с. 220).[]
  6. Имеется в виду: В. Б. Шкловский, Материал и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир», М., «Федерация», 1928.[]
  7. Б. М. Эйхенбаум, Лев Толстой, кн. 1.[]
  8. К. И. Халабаев – литературовед, текстолог, вместе с Б. Томашевским отредактировал ряд изданий классиков (А. Н. Островского, Достоевского, Чехова).[]
  9. Имеется в виду: В. Б. Шкловский, Материал и стиль..[]
  10. Л. Н. Толстым.[]
  11. Имеется в виду вульгарно социологическое направление в литературоведении 20 – 30-х годов: В. Переверзев (1882 – 1968) и др.[]
  12. Б. М. Эйхенбаум, Лев Толстой, кн 1.[]
  13. Перевод издания: Б. Эйхенбаум, Молодой Толстой, Петербург – Берлин, Изд. 3. И. Гржебина, 1922.[]
  14. »Комаров» – книга Шкловского «Матвей Комаров, житель города Москвы», Л., «Прибой», 1929.[]
  15. »Юрин сборник» – Ю. Н. Тынянов, Архаисты и новаторы, Л., «Прибой», 1929.[]

Цитировать

Эйхенбаум, Б.М. Из переписки Ю. Тынянова и Б. Эйхенбаума с В. Шкловским. Вступительная заметка, публикация и комментарии О. Панченко / Б.М. Эйхенбаум, Ю. Тынянов, В. Шкловский // Вопросы литературы. - 1984 - №12. - C. 185-218
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке