№2, 1971/История русской литературы

«История одного города» и проблема сатирического гротеска

Щедрина давно уже и по праву называют мастером сатирического гротеска. Беда, однако, в том, что слова эти нередко произносятся как бы по привычке, без ясного понимания того, в чем искусство гротеска конкретно выражается и чему служит.

Проблема осложняется еще и потому, что сам термин «гротеск» порой трактуется чересчур расширительно. Высказывалось мнение, будто гротеск присущ любому сатирическому произведению. На самом деле это не так: гротеск и сатира – явления «перекрещивающиеся», но отнюдь не идентичные. Гротеск бывает не только сатирическим. Сатира может обходиться и без гротеска. Некоторое время назад мне уже довелось писать об этом на страницах «Вопросов литературы» 1, вот почему я не буду в данном случае останавливаться на теоретическом понимании структуры гротеска. Напомню лишь, что с давних пор гротеск понимался как такой принцип отображения действительности, который предполагает пересечение явлений и предметов, принадлежащих к разным жизненным рядам и в реальной действительности не пересекающихся, сочетание несочетаемого, совмещение несовместимого.

Если под этим углом зрения взглянуть на сочинения Щедрина, то легко убедиться, что среди них есть произведения явно гротесковые, а есть и такие, в которых никакого гротеска нет и в помине. При всем желании невозможно обнаружить гротеск, например, в «Губернских очерках» или в «Господах Головлевых». Зато в «Сказках» или в «Истории одного города» он лежит в основе системы образов, определяет художественную структуру, стилистику: не уяснив гротесковой природы этих произведений, невозможно понять их подлинное идейно-художественное своеобразие, их пафос, их сатирическую глубину.

Давайте же обратимся к «Истории одного города» и посмотрим, в чем конкретно состоит гротесковость этого бессмертного произведения и каков смысл обращения сатирика к гротеску.

За сто лет, прошедших с момента появления этой «странной и замечательной книги» (слова Тургенева), о ней написано немало ценного и поучительного. Работами С. Макашина, Е. Покусаева, Д. Лихачева, В. Кирпотина, Б. Эйхенбаума, А. Бушмина и других советских литературоведов многое сделано для правильного понимания ее «источников», ее громадного обобщающего значения и структурных особенностей. И все же идейно-художественное своеобразие данного произведения до сих пор не раскрыто в полной мере. Особое удивление вызывает тот факт, что все это время оставалась «незамеченной» гротесковая природа книги. Конечно, термин «гротеск» при анализе «Истории одного города» упоминался. Однако разговор, как правило, сводился к фигуре градоначальника Дементия Варламовича Брудастого, нарисованной Щедриным в главе «Органник». В результате создавалось впечатление, будто гротеск проявился в одной лишь этой фигуре «Истории…». Остальное же повествование, дескать, построено по каким-то иным художественным законам. Между тем гротеск – не просто одна из особенностей этой необычной книги, а ключ к ней: он выступает в данном произведении Щедрина в качестве основного принципа сатирического обобщения и проявляется многолико, многопланово.

ГОРОД-ГРОТЕСК

1

Город Глупов впервые появляется у Щедрина еще в начале 60-х годов. Именно тогда писатель публикует целый ряд острых сатирических очерков, составивших так называемый «глуповский» цикл.

В «Истории одного города», создававшейся в 1868 – 1870 годах, перед читателем вновь предстал Глупов. Однако это был уже не совсем тот город, который фигурировал в прежних очерках. Раньше он, при всем своем обобщающем значении, все-таки действительно был городом. Городом вымышленным, но сохраняющим все очертания и признаки города реального, подлинного. Люди, населявшие его, ничем не отличались от обитателей настоящих российских городов. Они сплетничали, клеветали, всячески сопротивлялись общественным новшествам (или же, наоборот, быстренько приспосабливались к ним) и вместе с тем сохраняли вполне реальный облик горожан. И события, которые происходили в этом городе, тоже были вполне реальными и правдоподобными.. Настолько правдоподобными, что жители ряда губернских центров были убеждены, что Щедрин под именем Глупова нарисовал именно их родной город2.

Теперь облик Глупова изменился. Город стал каким-то странным, подвижным, изменчивым. В описании его появились явные противоречия. Так, например, на одной из страниц книги сказано: «Прибывши домой, головотяпы немедленно выбрали болотину и, заложив на ней город, назвали Глуповым…»А на другой странице местоположение Глупова выглядит уже иначе: «Родной наш город Глупов, производя обширную торговлю квасом, печенкой и вареными яйцами, имеет три реки и, в согласность древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается и столь же бесчисленно лошадей побивается».

Впрочем, противоречия сказываются не только в этом. Даже границы Глупова стали какими-то непонятными, неопределенными.

То перед нами вроде бы предстает небольшой уездный городишко с прилегающим к нему выгоном для скота (рассыльный прибывает в Глупов «из губернии»; новый градоначальник приезжает «из губернии»; «особенная комиссия» тоже едет «из губернии»).

То вдруг выясняется, что это город скорее губернский (в трактате Микаладзе встречаем такие фразы: «В одной из приволжских губерний градоначальник был роста трех аршин с вершком… В другой губернии столь же рослый градоначальник…» и т. д.).

А то границы Глупова расширяются до пределов всей России («Выгонные земли Византии и Глупова были до такой степени смежны, что византийские стада почти постоянно смешивались с глуповскими, и из этого выходили беспрестанные пререкания»).

Населяют Глупов теперь тоже какие-то странные люди. Порой они и в самом деле похожи на горожан; мы встречаем здесь и купечество, и интеллигенцию, и даже глуповский бомонд. А порой вдруг оказывается, что жители этого города… пашут, сеют, пасут скот и живут в избах.

Все эти явные, сразу же бросающиеся в глаза противоречия – вовсе не недосмотр автора. Они призваны подчеркнуть многоликость, универсальность нарисованного сатириком города.

Глупов на сей раз выступает у Щедрина как образ условный, иносказательный. Перед нами не просто типический российский город. Перед нами город-гротеск.

В очерках Щедрина начала 60-х годов сатирическая типизация осуществлялась в рамках жизненного правдоподобия. Город Глупов тех лет – образ собирательный, обобщенный, но пока еще не гротесковый. Он типизировал в себе характерные черты многих русских городов. Однако все они представляли собой нечто однотипное, принадлежащее к одному жизненному ряду.

Даже стремясь подчеркнуть широкий обобщающий смысл созданного образа, Щедрин не выходил за пределы жизненной реальности. Весьма показательны в этом отношении следующие строки, содержавшиеся в первоначальном варианте очерка «Наши глуповские дела»: «Давно ли, кажется, беседовал я с вами, читатель, о нашем уездном Глупове, как уж сердце мое переполнилось жаждою повести речь о другом Глупове, Глупове – губернском.

Он также лежит на реке Большой Глуповице, кормилице-поилице всех наших Глуповых: уездных, губернских и прочих (каких же «прочих», спросит слишком придирчивый читатель. – Разумеется, заштатных и безуездных, отвечаю я, ибо столичных Глуповых не бывает, а бывают столичные Умновы. Это ясно как день). Он также имеет свою главную улицу, по сторонам которой тянутся каменные дома одноэтажной, полукаменной постройки; он также пересекается во многих местах оврагами, по склонам которых в изобилии разводится капуста и прочий овощ, услаждающий неприхотливый вкус обитателей. Словом, Глупов как Глупов, только губернский».

Нетрудно заметить, что губернский Глупов и Глупов уездный – это в данном случае разные города. Они похожи друг на друга. Похожи и внешне и по существу. И тем не менее в единый образ они еще не слились: перед нами множество Глуповых – уездных, губернских, заштатных и прочих. (В том

числе, конечно, и столичных. Ведь в словах сатирика о том, что «столичных Глуповых не бывает, а бывают столичные Умновы», отчетливо слышна ирония.)

В «Истории одного города», как это видно уже из названия книги, мы встречаемся с одним городом, одним образом. Но это такой образ, который вобрал в себя признаки сразу всех городов. И не только городов, но и сел, деревень. Мало того, в нем нашли воплощение характерные черты всего самодержавного государства, всей страны.

Короче говоря, на сей раз перед вами образ гротесковый. Деревни, села, уездные и губернские города, столицы – все они совмещены в Глупове. Вот почему облик города в книге противоречив. Вот почему подвижны, изменчивы его очертания. Вот почему населяют его не только чиновники, интеллигенты, купцы и прочий городской люд, но и крестьяне.

Как же возник этот необычный город? И почему получил он столь странное наименование?

2

В очерках начала 60-х годов обоснование этому названию давалось чисто фантастическое. «Рассказывают, – писал сатирик в очерке «Наши глуповские дела», – что было время, когда Глупов не назывался Глуповым, а назывался Умновым, но на беду сошел некогда на землю громовержец Юпитер и, обозревая владения свои, завернул и в Глупов. Тоска обуяла Юпитера, едва взглянул он на реку Большую Глуповицу; болезненная спячка так и впилась в него, как будто говоря: «А! ты думаешь, что Юпитер, так и отвертишься! -шалишь, брат!» Однако Юпитер отвертелся, но в память пребывания своего в Умнове повелел ему впредь именоваться Глуповым, чем глуповцы не только не обиделись, но даже поднесли Юпитеру хлеб-соль».

В «Истории одного города» писатель по-иному мотивирует ранее найденное название. Этому посвящена глава «О корени происхождения глуповцев», представляющая собой как бы пролог к воссоздаваемой в последующих главах истории города Глупова. Пролог, из которого читателю становится ясно, что олицетворяет собой образ города Глупова и почему этот город назван именно так, а не иначе.

Действие в данной главе происходит в давние-предавние времена. Перед нами предстает картина «происхождения» Глупова и глуповцев, строительным материалом для которой в значительной мере послужила пародийно переосмысленная легенда о добровольном призвании варяжских князей на Русь.

Согласно этой легенде, древние славянские племена, бывшие некогда свободными и независимыми, сами распоряжавшиеся своей судьбой и решавшие все важные вопросы общественной жизни сообща, на вече, вдруг добровольно отказались от свободы, от демократических принципов управления и обратились к варяжским князьям Рюрику, Синеусу и Трувору с просьбой прийти и управлять ими: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: идите княжить и володеть нами». Те пришли, установили самовластие, и с тех пор на русской земле, дескать, воцарились благоденствие и порядок.

В 60-е годы концепция эта была подхвачена целой группой историков, стремившихся доказать благодетельность самодержавия для России. Особенно активно пропагандировали данный тезис представители так называемой «государственной» школы – Чичерин, Соловьев, Кавелин. Первый из них, например, утверждал, будто русская история «доказывает яснее дня, что самодержавие может вести народ громадными шагами па пути гражданственности и просвещения» 3. Мало того, самовластие превозносилось Чичериным как единственная созидательная сила: «То общественное устройство, которое на Западе установилось само собою, деятельностью общества, вследствие взаимных отношений разнообразных его элементов, в России получило бытие от государства, монархия сделалась исходною точкою и вожатаем всего исторического развития народной жизни. Народ помогал ей всеми силами в устроении отечества, по не столько собственною инициативою, сколько подчиняясь мановению сверху, и неся на себе громадные тяжести для общего блага» 4.

Принципиально иную оценку монархической власти давали прогрессивные деятели России. В связи с этим прямо противоположным было и их отношение к легенде о призвании варягов на Русь. Один из знакомых Щедрина, И. В. Павлов, писал сатирику 13 августа 1857 года: «Я в последние четыре года много читал древних актов и пришел к следующему убеждению: сказание о призвании варягов есть не факт, а миф, который гораздо важнее всяких фактов. Это, так сказать, преобразование всей русской истории. «Земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет», вот мы и призвали варягов княжить и владеть нами. Варяги – это губернаторы, председатели палат, секретари, становые, полицеймейстеры – одним словом, все воры, администраторы, которыми держится какой ни на есть порядок в великой и обильной земле нашей. Это вся наша 14-классная бюрократия, этот 14-главый змий поедучий, чудо поганое наших народных сказок. Все, что носит печать змия, обстоятельствами поставлено во вражду с народностью и само по себе с нею враждует» 5.

23 августа того же года Щедрин в ответном письме к Павлову сообщил: «Твоим мифом о призвании варягов я намерен воспользоваться и устроить очерк под заглавием «Историческая догадка». Изложу ее в виде беседы учителя гимназии с учениками… Выйдет недурно, только как бы тово… не посекли» 6.

Письмо это подверглось перлюстрации, и посечь Щедрина явно собирались: в Главном управлении цензуры было заведено специальное дело «О предполагаемой к непечатанию статье г. Салтыкова под заглавием «Историческая догадка»; а Московскому и Петербургскому цензурным комитетам было предписано «в случае поступления на рассмотрение… сочинения или журнальной статьи г. Салтыкова под заглавием «Историческая догадка», изложенной в виде беседы учителя с учениками, обратить на оную особенное… внимание» 7.

Мифом Павлова о призвании варягов Щедрин действительно воспользовался. Однако замысел его несколько изменился: беседу вели не учитель гимназии и ученики, как писатель предполагал ранее, а отставной подьячий и только что назначенный на пост становой пристав. И назывался очерк не «Историческая догадка», а «Гегемонией» (по фамилии главного героя). Все это дезориентировало цензуру, и она пропустила данное сочинение сатирика, не обратив на него особого внимания (очерк был опубликован в 1859 году в «Московском вестнике»).Теперь, спустя десятилетие, Щедрин вновь вернулся к этой легенде в главе «О корени происхождения глуповцев». Если раньше писатель касался лишь одних ее сторон, необходимых для определенного рода публицистического рассуждения, то теперь он рассматривает само существо данной легенды, стремясь показать ее внутреннюю несостоятельность.

Своеобразие художественного решения состоит на сей раз в том, что сатирик отказывается от конкретного историзма в изложении легенды. Он изображает условный, вымышленный народ и переносит действие в условное, вымышленное место.

Сказанное, однако, не означает, будто писатель рисует совершенно фантастическую картину, никак не связанную с русской действительностью. Характерная черта избранной Щедриным манеры заключается в том, что, с одной стороны, он создает образы и сцены явно условные, сказочные; а с другой, – то и дело вставляет в повествование такие реалии, которые позволяют читателю очень легко понять, в кого «метил» сатирик этими условными образами и сценами.

«Был… – говорит сатирик, – в древности народ, головотяпами именуемый, и жил он далеко на севере, там, где греческие и римские историки и географы предполагали существование Гиперборейского моря».

Как видим, уже здесь, в самом начале главы, автор весьма прозрачно намекает на то, где именно жил этот странный, загадочный народ, именуемый головотяпами: существование Гиперборейского моря древнегреческие и римские историки, как известно, предполагали на той территории, где впоследствии возникла Россия.

Населяли эту территорию в свое время многочисленные славянские племена: поляне, древляне, дреговичи, полочане, кривичи, северяне, радимичи, вятичи, дулебы и т. д.

Головотяпы у Щедрина тоже не одиноки. «По соседству с головотяпами, – говорится в книге, – жило множество независимых племен, но только замечательнейшие из них поименованы летописцем, а именно: моржееды, лукоеды, гущееды, клюковники, куралесы, вертячие бобы, лягушечники, лапотники, чернонёбые, долбежники, проломленные головы, слепороды, губошлепы, вислоухие, кособрюхие, ряпушники, заугольники, крошевники и рукосуи».

В дальнейшем в этой же главе прямо упоминаются подлинные российские географические названия (Волга, Москва, Питер, Орел да Кромы и т. п.).

А сквозь изображаемую Щедриным историю головотяпов весьма отчетливо проглядывают некоторые широко известные моменты реальной истории, предшествовавшие «приглашению» варяжских князей на Русь и установлению самовластия.

Так, например, вражда головотяпов с соседними племенами и последовавшее затем «объединение» их в условной форме отражают соответствующие периоды в жизни древних славян.

Что же касается попыток головотяпов «добиться какого-либо порядка», то они представляют собой сатирическую интерпретацию Щедриным приводившейся выше фразы из подлинной русской летописи: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет…»

Таким образом, сказочная фантастика сочетается здесь с реальными географическими и историческими данными.

Подлинное и вымышленное причудливо переплетаются, образуя сатирически выразительную гротесковую картину происхождения города Глупова.

Смысл обращения к гротеску состоит в данном случае в том, чтобы предельно наглядно продемонстрировать абсурдность, внутреннюю несостоятельность, нелепость легенды о «добровольном» призвании варяжских князей на Русь и о «благодетельности» самовластия для народа.

Решению этой творческой задачи подчинена вся система художественных средств: собирательные гротесковые образы головотяпов и их соседей, откровенная нелепость их действий, абсурдность сюжетной линии и т. д. и т. п.

Идейно-художественное своеобразие нарисованной здесь писателем картины не раз повергало в недоумение и читателей, и литературоведов. Наиболее отчетливо недоумения эти были сформулированы Вл. Кранихфельдом, полагавшим, что глава «О корени происхождения глуповцев» является «самым слабым местом сатиры». «Слабость ее в том, -писал Вл. Кранихфельд, – что действия головотяпов (они же глуповцы) ничем не мотивированы и поэтому совершенно лишены того «преобразовательного» значения, которое сатирик намеревался им сообщить. Откуда головотяпы приобрели «привычку» тяпать головами обо все, что бы ни встретилось им на пути? Зачем, собственно, понадобился им князь? Почему умный князь отказался вол одеть ими и отослал их к глупому?.. Все это вопросы, на которые сатира не дает ответа» 8.

Да, на подобного рода вопросы сатира ответа действительно не дает. И не может дать, ибо вопросы эти поставлены в ложной плоскости, не учитывают гротесковой природы нарисованной Щедриным картины. С таким же успехом можно было бы спрашивать: каким это образом у майора Ковалева мог пропасть нос? И зачем, собственно, понадобилось ему пропадать? И почему нос пропал именно у майора Ковалева, а не у штаб-офицерши Подточиной?

Гротесковое произведение тем, в частности, и отличается от произведения, изображающего жизнь в рамках жизненного правдоподобия, что органическим его элементом становятся действия, поступки, происшествия фантастические. Требовать от писателя житейски правдоподобной мотивировки фантастических действий или событий – значит требовать невозможного. Мир гротеска строится по своим законам, отнюдь не тождественным с закономерностями нашего реального мира: в нем совершенно «нормальны» такие поступки, которые в обычной жизни невероятны.

Это, конечно, не значит, что гротеск допускает любой произвол. Ничего подобного! В гротесковом мире тоже есть взаимосвязь и взаимозависимость явлений, их причинная связь и мотивированность. Но мотивированность эта носит особый характер.

Остановимся, например, на привычке головотяпов «тяпать» головами обо все, что бы ни встретилось им на пути. «Происхождение» ее нам неизвестно, но зато совершенно ясно ее «функциональное» значение.

Название «головотяпы», почерпнутое Щедриным из сокровищниц устного сатирического творчества народа, конечно же, носило метафорический, переносный характер. Писатель же переосмыслил данное прозвище, прочел буквально; вот и родилось гротесковое объяснение этого названия: «Головотяпами же прозывались эти люди оттого, что имели привычку «тяпать» головами обо все, что бы ни встретилось на пути.

  1. См. статью «Границы гротеска» («Вопросы литературы», 1968, N 4).[]
  2. См.: С. Макашин, О типическом, «Огонек», 1956, N 12, стр. 22.[]
  3. В. Чичерин, О народном представительстве, М., 1866, стр. VIII.[]
  4. Там же, стр. 356. Подробнее о взглядах представителей «государственной» школы см. в статье Е. И. Покусаева «Полемические страницы «Истории одного города» (в кн. «Из истории русских литературных отношений XVIII-XX веков», Изд. АН СССР, М. -Л. 1959) или в его монографии «Революционная сатира Салтыкова-Щедрина» (Гослитиздат, М. 1963).[]
  5. »Литературное наследство», т. 67, стр. 456. []
  6. Там же, стр. 457 – 458.[]
  7. »Литературное наследство», т. 13 – 14, стр. 124. []
  8. «Современный мир», 1914,, N 4, раздел II, стр. 11.[]

Цитировать

Николаев, Д.П. «История одного города» и проблема сатирического гротеска / Д.П. Николаев // Вопросы литературы. - 1971 - №2. - C. 71-91
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке