Испытание животностью, или Провокация «на четвереньках» в творчестве Леонида Андреева

ORCID ID: 0009-0006-4376-2410

Культурная память народов хранит отголоски самоидентификации древнего человека. До сих пор в языке при оценке качеств и внешнего облика людей используется «зоологический код», возросший из архаичных представлений о родстве человека с животными. Зооморфное изображение человека нашло отражение и в текстах культуры, где сопоставлением со звериной телесностью обыгрывалось двуприродное (человеческое и животное) естество людей [Топоров 2008: 366].

Однако по мере выделения человека из природного мира и формирования представлений об оппозиции Природы (среды животных) и Культуры (бытия человека) упрочилась мысль о животном как объекте, нижестоящем по отношению к человеку. С презумпцией животного как «Другого» мир человеческий и мир звериный и стали пониматься как абсолютно разные пространства с отличными внутренними законами [Шапинская 2017]. Со временем несходство человеческой натуры с животным было расценено как одна из частностей древнейшей оппозиции «свой — чужой», что в свою очередь осмыслялось «человеком с точки зрения нормы / отклонения от нормы» [Новикова, Шама 1996: 21].

Одним из знаков отличия человека от животного стало число ног [Иванов 2004: 93]. И хотя еще с платоновских времен ноги считаются сугубо внешним атрибутом, ничего не говорящим о человеке по существу, все же фактор количества ног (их недостаток или избыток) породил устойчивую фронду «двуногие» (люди) и «четвероногие» (животные) [Иванов 2004: 91–92]. Однако человек может иметь разное количество «ног» (см. загадку Сфинкса), в том числе и сознательно его изменять — например, делаться четвероногим, встав на четвереньки. Из множества трансформаций нижних конечностей (например, преклонить колено, опуститься на колени, стать окарачь или вверх ногами) лишь положение человека на четвереньках ассоциируется с животностью. (Даже иносказательный смысл выражения «ползать на четвереньках», то есть «унижаться», поясняется через систему «свой» (человек) — «чужой» (животное), а именно: ходить «как животное на четырех ногах, — на руках и ногах» [Михельсон 1912: 484].)

В семиотике культуры положение человека на четвереньках — это либо знак магической смены человеческой ипостаси на животную («наоборотность» и оборотничество [Новикова, Шама 1996: 25]), либо симптом помутнения рассудка. О последнем красноречиво говорит библейская легенда о царе Навуходоносоре II, ярким маркером безумия которого стало его поведение «яко скот». Именно этот персонаж Книги Пророка Даниила вызвал к жизни один из знаковых в творчестве Леонида Андреева образ Царя (рассказ «Из глубины веков», 1904). Процесс обретения в нем героя, ключом к трактовке которого стал мотив «на четвереньках», имеет сегодня важное значение, ибо в дискурсе андреевского творчества этот рассказ только становится объектом внимания исследователей. Также «телесный канон» интересен в целом в художественном мире писателя — это направление лишь намечается в современном андрееведении [Буркова 2013; Чиан 2019]. В его рамках мотив «на четвереньках» еще не обозначен. Настоящая статья является первым исследованием такого рода.

Анализ наследия Андреева обнаруживает, что мотив «на четвереньках» разрабатывался автором как до замысла о гордом царе (Навуходоносоре), так и в произведениях, созданных много позже. При этом он всегда был связан с проблемой границ человеческого и животного, сознательного и внеразумного.

Произведение, где этот мотив впервые явлен как функ­ционально значимый в повествовании, — рассказ «Мысль» (1902); позднее он будет переработан Андреевым в одноименную пьесу (1913), где при ряде существенных изменений мотив ползания героя на четвереньках сохранится. Концептуальными в рассказе об «экспериментальном» убийстве доктора Керженцева являются его терзания мыслью о стабильности рассудка. Но по замыслу автора факт душевного здоровья остается непроясненным: доводы Керженцева двойственны, заключения врачей-экспертов разноречивы. Потому для понимания происходящего с героем читателю следует опираться на особую систему художественных сигналов. Ее, на наш взгляд, создает телесно-поведенческий комплекс, в котором показательно именно положение героя на четвереньках. Так, в момент острой фазы сомнений он мучится странными желаниями:

Мне, д-ру Керженцеву, хотелось выть. Не кричать, а именно выть… Хотелось рвать на себе платье и царапать себя ногтями <…> И хотелось мне… стать на четвереньки и ползать (курсив наш. — Л. И.) <…> И я долго обдуманно выбирал, что мне сделать. Если выть, то выйдет громко и получится скандал. Если разодрать рубашку, то завтра заметят. И вполне разумно я выбрал третье: ползать. Никто не услышит, а если увидят, то скажу, что оторвалась пуговица и я ищу ее.

<…> Но вот я подумал: «Да зачем же ползать? Разве я действительно сумасшедший?» И стало страшно, и сразу захотелось всего: ползать, выть, царапаться.

Порыв Керженцева сделать нечто отличающееся от естественной манеры действий не простое небрежение к стандартам поведения. Очевидно, что это преодоление человеческого естества как такового. Выбор в пользу передвижения на четвереньках объясняется героем его неприметностью для окружающих. Но явная атипичность такого акта как бы санкционирует право на любую «ненормальность», включая предельно нарушающие формат поведения крайности. Понимание нормы утрачивается Керженцевым постепенно. Сохраняющаяся до определенного момента способность героя к адекватным когнитивным процессам и самоконтролю вынуждает его самого удивляться случившемуся с ним, терзаясь вопросом: «Кто же я — оправдывающийся сумасшедший или здоровый, сводящий себя с ума?» (курсив автора).

Для Керженцева, объекта и субъекта рефлексии одновременно, ползание на четвереньках — очевидный знак отклонения от нормы. Однако, обращаясь к судебным экспертам за разъяснениями, герой сомневается не столько в способности ученых мужей внести ясность в вопрос истинности или мнимости его безумия, сколько в способности человека предотвратить опасность вдруг «сойти» с ума. Об этом Керженцев говорит с наблюдающим его врачом, профессором Држембицким, и положение на четвереньках использует в качестве критерия сумасшествия-антинормы:

Не хотите ли проползти на четвереньках? <…> Не является ли у вас такого легонького желания <…> над которым смеяться хочется, — соскользнуть со стула и немного… проползти? Конечно, не является, откуда ему явиться у здорового человека, который сейчас только пил чай и разговаривал с женой. Но не чувствуете ли вы ваших ног, хотя раньше вы их не чувствовали, и не кажется ли вам, что в коленах происходит что-то странное: тяжелое онемение борется с желанием согнуть колени, а потом… Ведь в самом деле разве кто-нибудь может вас удержать, если вы захотите крошечку проползти? (Курсив автора. — Л. И.)

Звероподобному положению тела Керженцева противопоставлено иное — молитвенное коленопреклонение медицинской сиделки Маши, в момент которого желание безумца стать на четвереньки усиливается. Так автор сводит две формы появления человека перед Богом: