Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 1996/История русской литературы

Герцен на пороге XXI века

Герцена спасала вера в социализм, в идеал.

 

И. Бунин, <Записи к «Жизни Арсеньева>»1.

 

1

Последнее десятилетие ознаменовано заметным оживлением герценовских публикаций в мире. Результаты многолетних разысканий ученых сказываются, во-первых, в расширении источниковедческой, фактологической базы герценианы. Вслед за появлением заключительной пятитомной «Летописи жизни и творчества А. И. Герцена» на выходе из печати монументальный том «Литературного наследства» 2 в двух книгах, готовившихся в течение не одного десятка лет и призванных отразить итоги работы исследователей ИМЛИ РАН (и мира) по собиранию, обнародованию основных частей герценовского архива, оказавшихся волею судеб в разных концах света.

Наряду с этим активизируется переводческая, издательская деятельность во многих странах. Так, в Германии за эти годы появилось шесть изданий Герцена3. Новый ивритский перевод «Былого и дум» недавно опубликован в Израиле (Тель-Авив, 1993; перевод Цви Арада), встреченный многочисленными откликами прессы (в частности, выражалось сожаление, что он все еще неполон: отсутствуют главы о семейной драме, составляющие поэтическую сердцевину этого шедевра мировой литературы). Сейчас идет работа над очередным, итальянским изданием мемуаров.

Расширяются аналитические аспекты изучения творчества писателя, которое стало важным фактором развития отечественной и мировой художественной литературы4. Все больше места в исследовательской проблематике занимает в этой связи взаимодействие мира прозы Герцена с русским и европейским эстетическим сознанием его эпохи. Так, в России вышла, среди других работ этого плана, книга В. Туниманова «А. И. Герцен и русская общественно- литературная мысль XIX в.» (1994). В Англии, вслед за сборником работ участников международного герценовского симпозиума5, напечатаны две книги М. Партридж о писателе6, появилось несколько содержательных статей А. Келли, прослеживающих контакты герценовской мысли с философией Бэкона, эстетикой Шиллера и иронией Достоевского. В Германии к этому же времени относится выход книги Р. Орловой о последнем годе жизни Герцена7, в изданиях Майнцского университета печатаются работы У. Прейссман8. Этим же темам посвящены работы ученых Ю. Циммерман, Н. Перлиной, Е. Дрыжаковой; швейцарских – П. Бранга и Н. Бонтадиной.

На очереди – дальнейшее, углубленное исследование поэтической структуры герценовской «промежуточной» прозы – документальной и лирической, философской и иронической. Его эссеистика несет в себе поэтические открытия, которые ощущаются как более близкие, родственные направленности сегодняшнего литературного движения. Ибо властно овладевают расширяющимся пространством в литературе fin de sie´cle разные формы эссеизма, саморефлексии творимого текста. Все чаще художественная мысль устремляется к сложному синтезу жизненных и духовных реалий. Это связано, думается, среди прочего, с некими фундаментальными свойствами постиндустриальной цивилизации. Ее растущая объективная усложненность ведет к все большей хаотичности, фрагментарности практических представлений человека9. Круг непосредственного обзора реальности дробится, темп жизни предельно ускоряется, не давая возможности почувствовать самоценность мгновенья. И от писателя требуется особая интенсивность мысли в сопряжении разорванного, в остановке мгновения, чтобы процесс целостного осознания действительности, протекающий непосредственно перед читателем, стал их общим личностным переживанием. Чтобы это сотворчество произошло, должна быть «невыдуманная» убедительность схваченных на лету деталей, вещных и эмоциональных.

К такому выводу приходят сегодня многие писатели, критики, философы. Только за последнее время об эссеизме как магистральной перспективе художественного и философского творчества писали Г. Померанц, А. Битов, Ст. Рассадин, А. Мелихов; о саморефлексии, подчас иронической, нынешней прозы – Б. Хазанов, А. Кабаков, В. Библер; о диалогизме «дискурсов» А. Лосева как современной форме философствования – С. Аверинцев; о специфической способности документализма передать «образ времени» – С. Алексиевич, М. Кураев и др. Притом ориентиром чаще всего выступает в этих и близких направлениях герценовский тип прозы10.

Если же от сегодняшнего дня отступить немного назад, то можно вспомнить уверенные прогнозы об эссеизме как наступающем будущем словесности нашего времени в работах М. Эпштейна почти десятилетней давности11. А еще ранее, в 30- е годы, Б. Эйхенбаум в статьях об исторических романах Ю. Тынянова фиксировал стилевые признаки лирически-метафорической прозы, синтезирующей художественную и теоретическую мысль и движущейся с периферии на авансцену русского литературного развития12. Притягательность, творческие преимущества «невыдуманной» литературы очень остро ощущали Бунин, Ходасевич и Л. Толстой – также с очевидной оглядкой на классический образец…

Научная актуальность, таким образом, дальнейшего исследования поэтического строя, жанрового новаторства, стилевых возможностей герценовских шедевров «промежуточной» прозы несомненна. Однако при всем захватывающем интересе этих специальных проблем еще острее ощущается потребность спроецировать их на более общие. Ибо все же сердцевина нынешней тяги к Герцену, его необходимости нашему дню лежит в сфере более глубокой, чем только литературная преемственность. Речь идет о самих общественных идеалах мыслителя – и о нравственном отношении к ним «свободного человека», о завете политического публициста и великого гуманиста.

2

«Мы… работаем… для XX столетия», – писал Герцен Огареву в последний год жизни 11 февраля 1869 года. Думая при этом, разумеется, не о перспективности своих жанров, не о том, будут ли живы его литературные традиции для потомков. И писал, увы, не с гордостью или тем более самолюбованием, ибо «выше всего» ставил «истину», «искать новую дорогу» к ней не уставал до конца13. В словах его, напротив, доминировала горечь, ощущение недостаточной «продуктивности» их духовно раскрепощающего труда. И хотя многое из программы «Колокола» уже тогда нашло, пусть и неполное, претворение в русской жизни, в крестьянской и других реформах, укоренилось в умах передовой молодежи, – основания для неудовлетворенности были.

Опасения вызывали некоторые тенденции во взглядах «старых товарищей», некоторые черты характеров и действий части «детей» – тенденции и черты, развитие которых Герцен страстно стремился предотвратить. Его предостережения особенно явственно и тревожно звучали в финальных писаниях. Но были ли они услышаны, если не «детьми», то «внуками»? (А на это явно уповал публицист.) Стали ли его творения внятны «до самой сути» людям «XX столетия»?

Несомненно, книги Герцена влекли к себе умы и сердца на протяжении всего нашего века, и особенно в самые напряженные моменты резких исторических поворотов и кризисов, которыми XX век был так богат. Очевидно, попадая в сферу притяжения герценовской «осердеченной» мысли, бури века минувшего (подчас – и бури «в стакане воды», как замечал полуиронически сам писатель) рождали непреходящий по духовной энергии и страсти, мудрости и человечности отклик. И действие этого силового поля продолжается поныне, вбирая все новые события, «неслыханные перемены», тектонические взрывы, сотрясающие нашу современность.

Благодаря глубине, парадоксальности, блеску «дум» философа-художника, и при этом их постоянному движению, перетеканию в новые фазы, обобщению возникающих вновь явлений жизни, – возможность черпать разные смыслы, цитаты, девизы из этой сокровищницы искушала многих. К ней прибегали для подкрепления собственных социологических построений публицисты разных толков: от либералов и легальных марксистов, христианских философ-националистов и европейски ориентированных персоналистов до русских коммунистов и французских экзистенциалистов. Причем плоды раздумий мыслителя, всегда открытых новым фактам развивающейся реальности и соответственно корректируемых ими, использовались зачастую как застывшие формулы, что искажало и мертвило его слово.

Пример тому – канонизированная советской идеологией жесткая ленинская схема в определении идейного облика, исторического места философа и публициста как прямого предшественника большевизма. Эта схема сковывала научную мысль, ограничивала поле зрения на пути к подлинному Герцену. Речь идет не о тех поделках и спекуляциях, которые впрямую обслуживали коммунистическую – или также антикоммунистическую – пропаганду, превращая публициста в главу подпольного заговора или, напротив, в убежденного врага социализма. Но и серьезные исследователи в России и за рубежом, сделавшие много для объективного осмысления философско-политического наследия Герцена, — Б. Козьмин, В. Волгин, А. Володин, 3. Смирнова, С. Макашин, М. Малиа, М. Мерво, И. Берлин, М. Партридж, М. Конфино и др., – испытывали на себе так или иначе давление этой схемы. Одним приходилось, чаще всего неосознанно, несколько спрямлять или как бы оправдывать противоречия в суждениях Герцена о революции и социализме, чтобы ввести их в единую линию русской освободительной традиции, которая была по непреклонной прямой прочерчена Лениным14. Другие, напротив, в полемическом отталкивании от прокрустова ложа этой схемы вообще иногда переставали замечать, что за раздумьями Герцена о сложности жизненного процесса стоит всегда социалистическая, по существу революционная перспектива коренного «общественного пересоздания».

Так, в ярких эссе И. Берлина, дышащих восхищением перед великим художником и «политическим мыслителем первого ранга», «одним из трех гениальных учителей морали, которых произвела Россия»15, взгляды «гениального писателя» представлены главным образом инвективами последних «Писем из Франции и Италии» и скорбными контроверзами книги «С того берега», выразившими отчаяние, апокалиптические настроения сразу после Июня 1848 года. Вдумчивый ученый, он не мог бы при этом игнорировать то, что они не являются последним словом в развитии герценовских убеждений, да и в самих названных произведениях корректируются диалогическими противовесами. Однако положение несогласного с «р-р- революционными» советскими интерпретациями (неоправданно воспринимаемыми, кстати, как недифференцированное единство) обязывает, вернее – увлекает к таким досадным односторонностям. И в отождествлении историософской концепции Герцена с круповской («история – аутобиография сумасшедшего», IV, 264) проступает та же «тень Банко» – огрубляющий ироническую художественную ткань след ленинской схемы, то есть отталкивания от нее. В письмах «К старому товарищу» эссеист справедливо обнаруживает, «возможно, поучительнейшее, прозорливейшее, трезвейшее – и самое волнующее размышление о перспективах человеческой свободы, какое принес XIX век»16. Но, как и многим другим авторам на Западе17, те же импульсы отталкивания мешают увидеть (или побуждают умолчать), что социалистический идеал Герцена, убежденность в объективном движении общества к нему становятся в этом итоговом цикле лишь определеннее: надежды усиливает активизация организованных форм движения «работников» – успехи тред-юнионов, «работничьи лиги» и т. п.

Но вот на подступах к XXI веку наступил непредвиденно резкий слом в идейном, нравственном бытии России и мира. Крах коммунистической утопии привел к острейшему духовному кризису. Поистине – «все… сбрендило и лопнуло, как мыльный пузырь»18. Естествен в таких условиях интенсивный поиск иных «бытийственных основ», животворных источников человеческих упований. В весьма сложной ситуации оказалось при этом наследие Герцена. С одной стороны, когда спала официозная маска идеологических деформаций, открылись новые горизонты в приближении к истинному, живому слову. С другой – в лишившейся вдруг всяких ограничителей атмосфере идейного хаоса особенно часты безответственные подтасовки и искажения. И вместе с тем многообразны рецидивы стереотипов. Они сказываются и в том, что заодно с обанкротившимися большевистскими «святынями» походя зачеркиваются официально признанные «предшественники». (Я уж не говорю о крайних формах явления, определенного еще Щедриным как «попадание идеалов на улицу», – о непринужденной газетной болтовне, где стало модным по любому поводу цитировать, чаще всего весьма небрежно, «нашего российского Нострадамуса» Герцена или, напротив, развязно оплевывать его в уже ничем не сдерживаемой черносотенной злобе.)

Но вот как – свободно от реальных представлений об идеях Герцена, и притом без всяких церемоний, – обращается с его именем известный писатель В. Пьецух. В своем историософском эссе о судьбах России «Заколдованная страна», размышляя о желательности формирования вновь христианско-коммунистического идеала, включающего «и любовь», автор убеждает: «… из ненависти, хоть персональной, хоть классовой, хоть какой, никогда ничего путного не рождалось. Возьмите Солженицына: он ненавидит, он прежде всего ненавидит, и в результате из него получился Герцен для простонародья…»19.

В атмосфере такой «вселенской смази» все неотложнее – повторяю – необходимость еще раз прочитать самого Герцена. «Новым, нынешним» взором, освобожденным от всяческих шор и идеологических средостений, просветленным трагическим опытом рубежа тысячелетий, вглядеться в его тревоги и надежды, ощутить поддержку его неуспокоенной мысли человеку, взыскующему сегодня смысла сущего.

3

Обратимся же к самой главной проблеме – и самой трудной, по-видимому, для непредвзятого восприятия сегодня, когда окончательно скомпрометирована 70-летним провалившимся опытом система «реального социализма». К социализму Герцена.

Идеал социальной гармонии, «религия грядущего общественного пересоздания» владели мыслями Герцена, начиная с увлечения сенсимонизмом в университетском кружке (впервые в России социалистическом) и неизменно до конца жизни. Хотя конкретные контуры этого идеала, по мере изменений в самой действительности или в «оценке исторического материала» мыслителем, кардинально менялись (а соответственно менялись и пути их отражения в творчестве).

От туманных очертаний христианского социализма в 30-е годы, воплотившихся в романтических «фантазиях» на сюжеты из далекого прошлого, в 40-е годы Герцен обращается к современным реальным формам демократических движений (и социалистических опытов) Запада, способным, как он надеется, при включении в политическую борьбу трудовых масс принести им социальное освобождение, начать тем самым Новый мир Всеобщего Братства. Он рвется в Париж – «Иерусалим революции», где родилась «религия будущего» (V, 213). И здесь, вглядываясь в лицо французского работника, он фиксирует в первых «Письмах из Франции и Италии» (1847) черты его разумного протеста, личного достоинства, независимого характера, воспитанного самим «парижским воздухом», – как живую нить, могущую связать действительность с идеалом.

Однако ход и исход революции 1848 года, которые ему довелось пережить в гуще событий, – не только их «страстным зрителем», но подчас прямым участником, а главное – «предельно активным духовным соучастником»20, – вскоре уничтожают и эти иллюзии. Парламентские свободы, республиканские формы правления, завоеванные восставшим народом Парижа и реализуемые от его имени демократическими лидерами, отнюдь не приводят к действительному равенству и общему благу, а лишь прикрывают изменение форм гнета – всецелое подчинение общественных отношений денежному мешку. Как показали Июньские дни, при первой же угрозе его господству, при выплеснувшемся на улицы стихийном протесте «блузников»»осерчалые лавочники» учинили над ними откровенную кровавую расправу.

В лирической прозе Герцена раздается в эти дни грозный «погребальный звон» по побежденному рабочему Парижу – и «близким надеждам» автора. Эссе-реквием «После грозы» стал трагической сердцевиной книги «С того берега». Ее страницы, как и последних «Писем из Франции и Италии», полны не только скорбью. В их эмоциональной гамме выделяет сам автор «лиризм иронии и злобы» (V, 207). В философскую публицистику Герцена врываются апокалиптические мотивы и образы, видения «неотвратимой» гибели «мира, теснящего нового человека», разрушения всей современной цивилизации.

Эти иеремиады выражали еще не остывший гнев, солидарность с жертвами контрреволюционного террора. Но горький анализ причин поражения приводил постепенно к выводу, что и сами «работники»»не готовы» к социальному братству (XXIII, 113).

  1. И. А. Бунин, Собр. соч. в 9-ти томах, т. 9, М., 1967, с. 363.[]
  2. «Летопись жизни и творчества А. И. Герцена. 1868 – 1870». Авторы-составители С. Д. Гурвич-Лищинер, Л. Р. Ланский. Отв. ред. И. Г. Птушкина, С. Д. Гурвич-Лищинер, М., 1990; «Литературное наследство», т. 99. «Герцен в кругу родных и друзей», кн. 1, 2. Отв. ред. С. Макашин и Л. Ланский.[]
  3. Инициатором трех из них выступил писатель Г. -М.. Энценсбергер. Это: Alexander Hегzen, Über die Verfinsterung der Geschichte, Berlin, 1984 (диалоги из книги «С того берега», представленные в монтаже Энценсбергера и сопровождаемые его размышлениями о жизненной актуальности этой прозы для сегодняшнего кризисного сознания); idem, Die gescheiterte Revolution, Frankfurt/Main, 1988 (17 глав «Былого и дум» о 1848 годе; перевод Г. фон Шульц, введение И. Берлина); idem, Briefe aus dem Westen, Nortlingen, 1989 (публицистика; перевод Ф. Каппа и X. Куреллы, введение И. Берлина).[]
  4. См., например, главу Б. Зингермана о «Былом и думах» в кн.: «Русская художественная культура второй половины XIX века. Картинамира», М., 1991.[]
  5. «Alexander Herzen and European Culture», Nottingham, 1984, ed. M. Partridg.[]
  6. M. Partridg, Alexander Herzen, Paris, 1988; idem, Alexander Herzen, Collected Studies, Nottingham, 1988 (second ed. – 1993).[]
  7. R. Оr1оva-Kоpeleva, Als die docke verstummte, Berlin, 1988 (расширенное издание книги, впервые увидевшей свет в русской редакции в Нью-Йорке в 1982 году).[]
  8. «Mainzer Slavistische Veröffentlichungen», Mainz, Bd. 2, 1982; Bd. 13, 1988.[]
  9. См.: Н. А. Бердяев, Царство Духа и царство Кесаря, М., 1995, с. 303.[]
  10. См., например: Давид Самойлов, Памятные записки, М., 1995, с. 10. А. Мелихов же завершает свою статью «Плюрализм, но в меру» прямым требованием простора в литературе философски-диалогическим жанрам «наследников Ибсена и Герцена» («Литературная газета», 29 марта 1995 года).[]
  11. См.: «Вопросы литературы», 1987, N 7.[]
  12. Б. Эйхенбаум, О прозе. Сборник статей, Л., 1969.[]
  13. А. И. Герцен, Собр. соч. в 30-ти томах, т. XXX, М., 1964, с. 34. Далее ссылки на это издание даются в тексте.[]
  14. Такое воздействие априорной ленинской концепции, смещающее некоторые акценты, я обнаруживаю теперь и в своей давней характеристике идейного смысла писем «К старому товарищу» – при всей фактической точности в использовании рукописного материала и стремлении к объективности его анализа (см.: С. Гурвич-Лищинер, Об идейной эволюции А. И. Герцена в 60-е годы (Проблемы социологии и философии истории в эпистолярных циклах). – В сб. «Революционная ситуация в России в 1859 – 1861 гг.», М., 1965).[]
  15. I. Berlin, Russian Thinkers, London, 1978 (два эссе из этой книги: «Alexander Herzen» и «Herzen and Bakunin on personal freedom» – особенно часто перепечатываются в качестве сопровождающих разноязычные переводы мемуаров и публицистики Герцена).[]
  16. Alexander Неrzen, Briefe aus dem Westen, S. 452.[]
  17. См., например: W. Piroschkow, Alexander Herzen. Der Zusammenbruch einer Utopie, München, 1961 (S. 132 – 133 -Герцен»кончаетвбезысходности»); Е. Дрыжакова,Противсебясамого: Герценинравственныепроблемысоциализма. – «Грани», CXVI, 1980, с. 235 – 269; ееже, АлександрГерценисоциальнаясистемаШ. Фурье. – «Alexander Herzen and European Culture», p. 59 – 86.[]
  18. Слова Достоевского по поводу революционных «святынь» 1848 года в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (Ф. М. Достоевский, Полн. собр. соч. в 30-ти томах, т. 5, Л., 1973, с. 78).[]
  19. «Знамя», 1992, N 2, с. 92. []
  20. А. Володин, Герцен и Запад. Идейное творчество русского мыслителя и социально-политический опыт Западной Европы. – «Литературное наследство», 1985, т. 96, с. 19.[]

Цитировать

Гурвич-Лищинер, С. Герцен на пороге XXI века / С. Гурвич-Лищинер // Вопросы литературы. - 1996 - №5. - C. 133-166
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке