Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 1996/Литературная жизнь

Футуризм и «старый символистский хмель». Влияние символизма на поэтику раннего русского футуризма

Хотя вопрос о взаимоотношениях футуризма и символизма возник почти одновременно с появлением русского футуризма, в начале 1910-х годов, на раннем этапе существования русского футуризма (когда еще не было в ходу и самого понятия «русский футуризм») он не стоял остро. Это проявилось в первом выпуске «Садка судей» (СПб., 1910), в котором «футуризм» пребывал в латентном состоянии. Никак не объяснялся принцип объединения участников альманаха. Отсутствовал манифест. О некоей существующей, но не декларированной позиции по отношению к текущему искусству свидетельствовали лишь два момента1. Первый на уровне книжного знака – необычной «внешности» альманаха. Функцию будущих скандальных манифестов футуристов в первом «Садке судей» исполняло книжное оформление. Всем своим видом альманах резко противопоставлялся символистской книжной продукции – особенно роскошным «скорпионовским» изданиям. Это (помимо материальных трудностей) предопределило установку на необычное типографское исполнение альманаха. Обложка (точнее, ее отсутствие в привычном смысле слова, как и отсутствие шмуцтитула, а также других титульных обозначений), обойная бумага – было проявлением спора с устоявшимися типографскими канонами, культивируемыми символистами2. Необычно композиционное решение типографского листа – обращение к библейско-евангельским элементам: автор и название произведения отпечатаны на правом поле страницы в столбик3.

Стихотворения в авторских подборках даны без пробелов и пронумерованы: 1… 2… 3 и т. д.

Вторым проявлением полемики с символистами была публикация иронической драмы В. Хлебникова «Маркиза Дэзес», в которой пародируются не только символистские литературные круги, но и этика и эстетика символизма. Правда, этот выпад против символистов уравновешивался поэмой Хлебникова «Зверинец» с посвящением «В. И.» – Вячеславу Иванову.

Если оставить в стороне оформление книги, то, за исключением Хлебникова, авторы (Вас. Каменский, Е. Гуро, Н. Бурлюк, Д. Бурлюк, К. Мясоедов) первого «Садка судей» в значительной степени были ориентированы на символизм и неоромантизм. В этом отношении показательно стихотворение Каменского «Жить чудесно», открывающее «Садок судей». Учитывая, что в альманахе не было (вопреки традиции у символистов и позже у футуристов) предисловия, стихотворение Каменского «Жить чудесно», открывающее книгу, невольно (вкупе с ее оформлением) несет на себе функцию манифеста. Необычными в нем были провинциализм и элементы деформированного языка, причем деформированного, вероятно, не в силу эксперимента, а в силу необработанности индивидуального поэтического языка Каменского, например, «недовиденный сон»; непривычны и попытки обновления своего поэтического языка за счет «грамматических» неологизмов: «росинки – радостинки»; «грусточки», «шелесточки – листочки» 4. Следует упомянуть неологизм «чернолапы», образованный с помощью соединения двух корней через «о». Можно попытаться увидеть в призыве «Жить чудесно» спор с символизмом, но воспевание радости бытия было прежде и у Бальмонта.

Новыми, наверное, были два слова: «журчеек чурлит», совпадающие с хлебниковскими приемами (или восходящие к ним) перестановки микрочастей одного слова в другое.

Каменский дорожит этой находкой и, отталкиваясь от нее, помещает в первом «Садке судей» стихотворение (ор. 5), так и названное «Чурлю – Журль»: его внутренняя и внешняя тема, смысловая и звуковая нагрузка заключены в самом факте использования «неологизма»«Чурлю – Журль». Сходное – опора всего стихотворения на одном- единственном слове-фундаменте («Звенидень») в ор. 2 – «Звенидень» 5.

На досимволистскую романтическую поэзию XIX века ориентирована поэма Н. Бурлюка «Самосожжение», произвольно разбитая на опусы. Представляет интерес, однако, отсылка Н. Бурлюка: «Стихи В. Брюсова» (в примечании) к цитате из Брюсова в первой строке стихотворения «Стансы»:

«Пять быстрых лет»

И детства нет: –

Разбит сосуд лияльный

Обманчивости дальней.

 

Давид Бурлюк компенсировал отсутствие новизны намеренным случаем деформации языка («Щастье циника») и отказом от пунктуации в названном опусе. Правда, отказ от пунктуации не до конца последовательный: в некоторых случаях появляются (может быть, по вине наборщиков) точки в конце предложения. В остальном – следование архаике:

Скользи своей стезей алмазный

Неиссякаемый каскад

На берегу живу я праздный

И ток твой возлюбить я рад (.)

Давно принял честную схиму

И до конца каноны треб

Постигши смерть с восторгом приму

Как враном принесенный хлеб…

 

Вслед за «током» каскада, почерпнутым еще из поэзии XVIII века, сходная архаическая лексика: «вериги», «вежды», «выя».

Можно увидеть перекличку с Блоком в стихотворениях из первого «Садка судей» Е. Гуро – в теме света «фонаря» и «звезды»:

А еще был фонарь в переулке —

Неожиданно – ясный,

Неуместно – чистый как Рождественская

Звезда!

И никто, никто прохожий не заметил

Нестерпимо наивную улыбку Фонаря.

 

И фонарь в переулке светит

Как звезда.

 

Ср. с ремаркой Блока к началу «второго видения» из лирической драмы «Незнакомка»: «За мостом тянется бесконечная, прямая, как стрела, аллея, обрамленная цепочками фонарей…», за которой последует монолог Звездочета:

Восходит новая звезда.

Всех ослепительней она.

 

В поэтических и прозаических произведениях Е. Гуро, помещенных в первом «Садке судей», наиболее зримо проявились и связь с символизмом, и обращение (и в живописи и в литературе) к импрессионистским способам изобразительности – хотя бы во фрагментарности, эскизности, «незаконченности» текстов6.

Первая попытка оформить эстетическую программу будущего футуризма предпринята в сборнике «Студия импрессионистов» (СПб., 1910), в котором было напечатано знаменитое хлебниковское «Заклятие смехом» и который открывался статьей-манифестом редактора сборника Н. Кульбина «Свободное искусство как основа жизни». Однако и в статье Кульбина нет еще резкого противостояния символистам. Заявляя, что «совершенная гармония смерть», и прибегнув к эпатирующей формулировке «Нета нет», Кульбин, обращаясь к «Поэме экстаза» Скрябина, выдвигал свой главный тезис: «…великие художники уже пользовались смелыми диссонансами и гармонией последовательности» 7. В качестве примеров Кульбин называет имена Софокла, Шекспира, а также «Слово о полку Игореве», обращением к которому незадолго до того в первом «Садке судей» закончил свою поэму «Зверинец» Хлебников.

Далее вслед за Брюсовым Кульбин выдвигает идею о необходимости создания «теории художественного» и конспективно формулирует теорию с помощью категории символа: «Идеология. Символ мира. Наслаждение. Красота и добро. Любовь – тяготение. Процесс красоты. Искусство – искание богов. Творчество мифа и символа» 8.

В этом фрагменте представлен целый спектр символистских воззрений (искусство как способ познания высшей реальности, неомифологизм и т. д.), частично восходящих к брюсовским «Ключам тайн» и одновременно к предсимволистскому романтическому пониманию искусства как служение красоте. Новым было то, что к традиционному у символистов (идущему от Ницше) пониманию нераздельности слова и музыки Кульбин добавил пластику: «Единое искусство – слово, музыка и пластика». Следует подчеркнуть, однако, что символистская поэзия в начале 1900- х годов тоже была связана с новой живописью – «мирискуснической» и уже в журнале «Мир искусства» произошло сопряжение словесного и пластического, которое у футуристов приобрело особое значение.

В еще большей степени стремились к диалогу и взаимопроникновению с символизмом петербургские эгофутуристы. Примечателен в этом отношении альманах «Оранжевая урна» (издание газеты «Петербургский глашатай», СПб., 1912), посвященный памяти Фофанова. В нем – помимо эгофутуристов – принял участие В. Брюсов. А вступительную статью Грааль-Арельского (С. С. Петрова) можно рассматривать и как один из первых манифестов эгофутуристов. В ней декларируются положения общеромантической и символистской эстетики с налетом ницшевского (взятого через вторые – символистские – руки) аморализма: «Во вселенной нет нравственного и безнравственного, есть красота – мировая гармония и противоположная ей сила диссонанса» 9. (Здесь не столько полемика с символизмом, сколько с кульбинским положением о роли в «новом» искусстве диссонансов.)

И. Игнатьев (за подписью Казанский) в статье «Первый год эгофутуризма», опубликованной в альманахе «Орел над пропастью» (СПб., 1912), придал особое значение в становлении русского футуризма «Оранжевой урне»: «Оранжевая урна» с участием Валерия Брюсова открывает собою новую эру в жизни «Петербургского Глашатая» – из газеты он превращается в Издательство, в которое охотно, словно в новые страны, идут авторитеты».

Игнатьев подчеркивает «объединительную» платформу петербургских футуристов: «…у нас объединены такие контрасты, как г. Леонид Афанасьев (альманах «Стеклянные Цепи») и г. Федор Сологуб, г. А. Скалдин (из «Аполлона») и г. Валерий Брюсов» 10.

Брюсов и прежде внимательно следил за творчеством И. Северянина и был одним из первых серьезных критиков, кто обратил внимание на нового поэта. В обзоре поэзии за 1911 год для «Русской мысли» (статья вторая) Брюсов особо выделил среди всех авторов стихотворных книг Северянина: «Г. Северянин прежде всего старается обновить поэтический язык, вводя в него слова нашего создающегося бульварного арго, отважные неологизмы и пользуясь самыми смелыми метафорами, причем для сравнения выбирает преимущественно явления из обихода современной городской жизни, а не из мира природы» 11. Тем не менее Брюсов констатировал (с опаской) и плодовитость поэта, иногда идущую в ущерб уровню творчества Северянина, и его просчеты в создании неологизмов, отборе слов. Тем не менее в отклике на книгу Северянина «Электрические стихи» (Брюсов считал это название «нелепым») критик писал: «…есть в стихах г. Северянина какая-то бодрость и отвага, которые позволяют надеяться, что со временем его творчество найдет свои берега и что его мутный плеск может обратиться в ясный и сильный поток» 12. Рецензируя в том же году антологию издательства «Мусагет», Брюсов сетует на го, что в нее не включены стихи Северянина: «…тот, по крайней мере, впечатления скуки не производит, он странен, часто нелеп, порой вульгарен, но самостоятелен» 13.

Сочувственные отзывы о Северянине в печати и послужили толчком к переписке между Северяниным и Брюсовым: в 1911 году Северянин первым обращается к Брюсову с письменным посланием: «Светлый Валерий Яковлевич! Человек, создавший в поэзии эру, не может быть бездарным: я ценю Вас, как – в свое время – новатора.

Ваши поэмы, вроде сонаты «Возвращение», не могут мне не нравиться. Правда, я не причисляю себя к восторженным Вашим поклонникам, но читаю Вас всегда внимательно и с удовольствием: Вы – свежий и интересный, стиль Ваш изысканно-прост, у Вас острые и волнующие ассонансы, ледяная пылкость. И Вы – гордый и мудрый. С радостью послал Вам имеющиеся у меня книжки. Буду признателен, если Вы пришлете мне. У меня имеется только т. III «Путей и перепутий». «Бюро газетных вырезок», где я состою абонентом, доставило мне Вашу заметку о «Элект<рических> стихах» («Русская мысль», N 7, 1911 г.). Других заметок и статей я, к сожалению, не читал» 14.

Стремление к диалогу футуризма с символизмом характерно было не только для эгофутуристов, но и для Брюсова. В обзоре «Сегодняшний день русской поэзии (50 сборников стихов 1911 – 1912 гг.)», опубликованном в N 7 за 1912 год в «Русской мысли», критик весьма доброжелательно отозвался о петербургских футуристах. Сразу после разбора новых книг С. Городецкого, Вяч. Иванова, Блока, Бальмонта и Гумилева Брюсов заявил: «В то время как поэты старшего поколения охотно повторяют сами себя, в то время как многие молодые начинают с того, что удачно пишут «под Бальмонта» или «под Блока», есть небольшая группа дебютантов, которые во что бы то ни стало хотят сказать «новое слово»… Я имею в виду наших «эго-футуристов» 15. Не принимая всерьез – в отличие от других критиков – эпатирующее начало в футуризме, Брюсов видит у авторов «Петербургского глашатая» то, что является, по давнему убеждению символиста, отличительным признаком новой школы и поэзии: «Сколько мы понимаем задачу, поставленную себе нашими футуристами, она ближайшим образом сводится к выражению души современного человека, жителя большого города, одной из всесветных, космополитических столиц» 16. Нетрудно увидеть в этом определении задач эгофутуризма подчеркивание сходства с тем, что делал в поэзии конца XIX – начала XX века сам Брюсов. Когда-то он примерно такими словами характеризовал задачу символистской поэзии. Брюсов признает право на существование эстетической реальности, воссозданной эгофутуристами: «Самая «обстановка» поэзии футуристов иная, нежели та, которая со времен романтиков продолжает считаться единственно поэтической: не море и скалы, не весенние цветы и закатная тишь, даже не трагизм и противоречия верхарновского города, но «желтая гостиная из серого клена», «будуар нарумяненной Нелли», «шале березовый, совсем игрушечный», «моторный лимузин», «карета куртизанки», и в соответствии с этим – «блестящий файв-о-клок», «крем-де-мандарин», «коктебли», «конфетти» 17. Брюсов признает устремления футуристов обновить поэтический язык («Меняется самый словарь, так как новое отношение к миру и к жизни требует и новых слов…»). Подчеркивая «законность их общего замысла», Брюсов особо выделяет И. Северянина – «мэтра» новой школы и называет его «настоящим поэтом, поэзия которого все более и более приобретает законченные и строгие очертания» 18.

Благосклонное внимание Брюсова к эгофутуристам дало в 1912 году основание Игнатьеву оповестить: «В июле же сторону эгофутуризма приняла «Русская мысль». Таким образом права нового литературного государства были признаны могущественнейшим из держав Слова».

И лишь в связи с упреками критиков в неоригинальности «Доктрины вселенского эго-футуризма», особенно ее первого пункта («Признание Эгобога (объединение двух контрастов)»), Игнатьев вступил в спор с Н. Минским: «По поводу первого пункта доктрин нам приходилось слышать и указания на то, что еще г. Минский, сравнительно давно и сравнительно подробно, вдавался в вопрос о том, что душа балансирует между двумя контрастами, например, Добром и Злом. Но считаясь особенно с г. Минским, заметим, что эго-футуризм есть квинтэссенция всех школ» 19.

Игнатьев и в книге «Эго-футуризм» продолжал настаивать на объединительной позиции:

«Где-то, кажется в «Обзоре печати»»Нового Времени», заметили по поводу участия В. Брюсова и Ф. Сологуба в эго-футуристических сборниках.

— «Старички-символисты торопятся ухватиться за штанишки юнцев эго-футуристов».

Далее Игнатьев открыто декларирует связь с символизмом: «Эго-футуристами, наверное, и не отрицается преемственная связь между ними и символистами. Северянин экзотичен по Бальмонту, И. Игнатьев [восходит] к Гиппиус, Д. Крючков к Сологубу, Шершеневич к Блоку, подобно тому как их собратья-москвичи («кубофутуристы») Д. Бурлюк к Бальмонту – Ф. Сологубу, Маяковский – к Брюсову (подчеркнуто мною. – О. К.), Хлебников – Г. Чулкову» 20.

В другой книге-манифесте, «Засахаре кры. Эго-футуристы», Игнатьев заявил о всеядности футуризма и о преемственности с наследием прошлого: «Мы знаем Будду Гаутама, Жан-Жака Руссо, Фридриха Ницше, Александра Ивановича Герцена, Максима Горького, Генриха Ибсена, Евгения Соловьева (Андреевича), Иоганна-Готлиба Фихте…» 21

В этом заявлении можно уловить элемент иронии. Тем не менее то обстоятельство, что эгофутуристы – и в первую очередь Игорь Северянин – были признаны символистами, быстро вошли в литературу и получили доступ на страницы печати, предопределило более мирный диалог эгофутуризма с символистами. Знаменательно, что если к февралю 1910 года Хлебников окончательно осознал невозможность войти в литературу через «Аполлон» (в N 2 не были опубликованы его стихотворения) и к этому времени относится окончательный разрыв с «Аполлоном» (Н. Харджиев), то члены ректората «Академии эгофутуризма» Г. Иванов и Грааль- Арельский сумели войти в окружение «Аполлона» и в 1912 году22. Из всех «гилейцев» лишь Б. Лившиц печатался в «Аполлоне» в 1910 году, для всех остальных символистские издания (за исключением «Весны», в которой дебютировали почти все поэты 1910-х годов и где с 1908 года секретарствовал, а позже стал соредактором Н. Шебуева В. Каменский) были закрыты. Это предопределило – при всем тяготении на раннем этапе своего творчества к символизму – резкое неприятие символистов у Хлебникова, Д. Бурлюка, В. Каменского, В. Маяковского (не говоря об А. Крученых), проявившееся в публичных выступлениях и манифестах 1912 – 1915 годов.

Стилевая близость Лившица эпохи «Флейты Марсия» к символизму, его ориентированность на культурное наследие, в том числе европейское, обусловившее возможность вхождения поэта в круг авторов «Аполлона», предопределили и двойственное отношение к футуристической программе, и столь же двойственное отношение к символизму: не подписывает из-за резких выпадов против символистов манифест в «Пощечине общественному вкусу» (1913 [1912]), зато входит в число авторов самого резкого выпада против символистов «Идите к черту» в сборнике «Рыкающий Парнас» (февраль 1914 г.). В связи с темой «символизм и футуризм» Б. Лившиц занимает особое место. По строю своей поэтики, по стилистике, по отношению к проблеме преемственности он занимает позицию, которая позволяет увидеть параллельное «скрытое» существование «символистского» начала в футуризме. Наиболее полно это отразилось в известном эпизоде, воссозданном А. Ахматовой в «Воспоминаниях об Александре Блоке»: «…Бенедикт Лившиц жалуется на то, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи» 23. Это признание совпадает с высокой оценкой Блока в «Автобиографии» самого Лившица: «За исключением двух-трех стихотворений Блока, вошедших впоследствии в «Нечаянную Радость», мне ничего не нравилось из того, что тогда писали о современности наши поэты» 24.

Отношение Лившица к Блоку и – шире – к символизму в эпоху футуристического штурма можно охарактеризовать как «принцип вытеснения». Этот фрейдистский подход применял сам Лившиц в связи с Д. и Н. Бурдюками, когда писал о «тотемизме» (см. ниже). Как утверждал в своих воспоминаниях К. Локс, «самым тернистым в эту эпоху был путь поэта. За предыдущие годы, во время символизма… было создано очень много. Ряд блестящих имен, ряд достижений. Чтобы обратить на себя внимание стихами, нужны были очень большие данные» 25. Кроме того: надо было преодолеть влияние «старших» – в данном случае символистов. Любопытна «ремарка» Ахматовой в описании впечатления, произведенного ее рассказом о Лившице: «Блок не засмеялся, а ответил вполне серьезно: «Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой» 26. В признании Блока – свидетельство неизменности намеренного вытеснения новым поэтическим поколением писателя предшествующего поколения. Литературная биография Лившица, как он признавался, была вполне традиционна: первые стихотворные опыты 1905 года «характеризуются комбинированным влиянием русских символистов, с одной стороны, и настроений, господствовавших в эту памятную эпоху в среде радикальной интеллигенции, – с другой». Поэту лавры Руже де Лиля «улыбались… гораздо больше, чем слава Бальмонта или Брюсова» 27. И хотя ранние стихи Лившиц уничтожил, влияние символизма сказалось не только в первой поэтической книге «Флейта Марсия» (Киев, 1911), но и, как признавался в зрелые годы поэт, в стихах (и своих, и Маяковского), помещенных в «Пощечине общественному вкусу», оставался еще не перебродивший «старый символистский хмель» 28. Любопытно, что Гумилев, разбирая на страницах «Аполлона» (1911, II) 29первую книгу Лившица, сразу после оценки «Садка судей» I и сборника стихов Эллиса, и указав на ученичество Эллиса у Брюсова, прошел мимо знаков брюсовского влияния во «Флейте Марсия». Во-первых, в обыгрывании в стихотворении «Утешение» названия одной из самых известных книг Брюсова «Urbi et Orbi» (M., 1903). Но и контекст всего стихотворения, в который погружена брюсовская книга, позволяет говорить о скрытом диалоге с лирикой Брюсова, и в частности – со сборником Брюсова «Urbi et Orbi»:

Бедный мозг, отраженный в широких зрачках,

Ты кричишь – обессиленный – Urbi et Orbi

Про победную смерть, про мучительный страх!..

 

…Словно призрак, скользить средь печального

царства,

Подходить к обреченным, притворно скорбя,

Видеть близкую смерть – я не знаю лекарства,

Я не знаю бальзама нужней для себя.

 

Здесь, как и у Брюсова, извечная романтическая тема «поэт и толпа» трансформирована ницшеанским началом. Лирический герой стоит над добром и злом, жизнью и смертью. Пограничное состояние становится и объектом изображения, и источником несколько искусственного творческого возбуждения. В обращении к теме загробного мира сказывается влияние брюсовского цикла «Мертвая любовь» из книги «Все напевы». Хотя брюсовская книга вышла в 1909 году, стихотворение «Холод» («Холод, тело тайно сковывающий…») было опубликовано в 1906 году в «Золотом руне».

  1. В своих воспоминаниях В. Каменский, стоявший у истоков первого «Садка судей», подчеркивал полемическую направленность против символизма: «На фоне скучного, бесцветного, малокровного символизма, как молния, ярко блеснула наша книга «Садок судей»…» (цит. по: Н. Л. Степанов, Василий Каменский. – В кн.: Василий Каменский, Стихотворения и поэмы, изд. 2-е, М. -Л., 1966, с. 9).[]
  2. В воспоминаниях «Путь энтузиаста» (Пермь, 1968) Каменский писал: «Мы великолепно понимали, что этой книгой кладем гранитный камень в основание «новой эпохи» литературы, и потому постановили: 1) разрушить старую орфографию – выкинуть осточертевшие буквы ять и твердый знак; 2) напечатать книгу на обратной стороне комнатных дешевых обоев – это в знак протеста против роскошных буржуазных изданий; 3) выбрать рисунок обоев бедных квартир и этот рисунок оставить чистым на левых страницах, как украшение…» (с. 95).[]
  3. Например:

    Каменский

    Василий.

    Жить

    Чудесно.

    Ор. 1.[]

  4. Это было общим свойством многих футуристов. Но если Б. Пастернак в новых редакциях своих стихотворений избавлялся от огрехов, например, в редакции 1928 года меняет «оденут» на «наденут» в стихотворении «Все наденут сегодня пальто…», то А. Крученых вслед за Хлебниковым культивировал аграмматизм.[]
  5. Неологизм Каменского тем не менее вошел в историю футуризма. Послание 1918 года «Василию Каменскому» Игорь Северянин закончил обращением: «Мой звонкоструйный Журчеек!»

    «Даже его бесчисленные неологизмы, подчас очень смелые, читатель понимает без труда…» – отмечал Н. Гумилев (Н. С. Гумилев, Письма о русской поэзии, Пг., 1923, с. 112).[]

  6. Характеристику творчества Е. Гуро см.: Н. Xарджиев, Маяковский и Елена Гуро. Заметки о Маяковском. – В кн.: Н. Харджиев, В. Тренин, Поэтическая культура Маяковского, М., 1970; З. Г. Минц, Футуризм и «неоромантизм» (к проблеме генезиса и структуры «Истории бедного рыцаря» Ел. Гуро). – «Функционирование рус ской литературы в разные исторические периоды. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Ученые записки Тартуского гос. ун-та», вып. 822, Тарту, 1988; Л. В. Усенко, Импрессионизм в русской прозе начала XX века, Ростов-на-Дону, 1988, с. 43 – 126; В. Н. Топоров, Миф о воплощении юноши-сына, его смерти и воскресении в творчестве Елены Гуро. – В кн.: «Серебряный век в России. Избранные страницы», М., 1993.

    «За пределами литературы» на страницах. «Русской мысли» оставил первый выпуск «Садка судей» Брюсов, отметив в нем «мальчишеские выходки дурного вкуса», стремление к эпатажу (Валерий Брюсов, Среди стихов. 1894 – 1924. Манифесты. Статьи. Рецензии, М., 1990, с. 336). Н. Гумилев, отметив разного рода «фокусы» альманаха, назвал тем не менее его на страницах «Аполлона» кульминационной точкой дерзания в этом (1910) году. Если Брюсов нашел «недурные образы» у В. Каменского и Н. Бурлюка, то Гумилев назвал подлинно дерзающими того же Каменского и Хлебникова (Н. С. Гумилев, Письма о русской поэзии, с. 111).[]

  7. Цит. по: В. Марков, Манифесты и программы русских футуристов, Мюнхен, 1967, с. 15, 17.[]
  8. Там же, с. 21.[]
  9. Цит. по: В. Марков, Манифесты и программы русских футуристов, с. 24.[]
  10. Там же, с. 29.[]
  11. Валерий Брюсов, Собр. соч. в 7-ми томах, т. 6, М., 1975, с. 369.[]
  12. Там же.[]
  13. Там же, с. 371.[]
  14. РГБ, ф. 386, ед. хр. 102, карт. 25. В последующие годы между Брюсовым и Северяниным произойдет отчуждение. Это связано с тем, что Северянин стал одним из авторов самого грубого выпада против символистов (манифест «Идите к черту») в сборнике «Рыкающий Парнас», ставшего результатом сближения Северянина с «гилейцами». В статье 1915 года «Игорь Северянин» Брюсов, с одной стороны, признается: «Да, Игорь Северянин – поэт, в прекрасном, в лучшем смысле слова, и это в свое время побудило пишущего эти строки, одного из первых, в печати обратить на него внимание читателей и в жизни искать с ним встречи», – а с другой стороны, писал: «Однако самое название «поэт», в каждом отдельном случае, требует пояснений и определений» (т. 6, с. 444). В названной статье Брюсов задается вопросом: «Чего же недостает Игорю Северянину, чтобы не только быть поэтом, но и стать поэтом «значительным», а может быть, и «великим»? (там же, с. 451). Ответ же Брюсова таков: «Игорю Северянину недостает вкуса, недостает знаний» (там же, с. 458). И далее: «Для нас истинный поэт всегда vates римлян, пророк. Такого мы готовы увенчать и приветствовать; других – много, и почтить их стоит лишь «небрежной похвалой». Тот же, кто сознательно отказывается от открытых перед ним прекрасных возможностей, есть «раб лукавый», зарывающий свой «талант» в землю» (там же ). В примечании к статье «Игорь Северянин» Брюсов особо остановился на причинах расхождения с эгофутуристом, отвергая обвинения Северянина в зависти.[]
  15. Валерий Брюсов, Среди стихов, с. 365.[]
  16. Там же, с. 366.[]
  17. Валерий Брюсов, Среди стихов, с. 366.[]
  18. Там же, с. 366, 367.[]
  19. Цит. по: В. Марков, Манифесты и программы русских футуристов, с. 30.[]
  20. И. В. Игнатьев, Эго-футуризм, СПб., Послелетие 1913 [1913], с. 9.[]
  21. «Засахаре кры», СПб., 1913, с. 3.[]
  22. См. об этом в комментарии Н. Богомолова к кн.: Валерий Брюсов, Среди стихов, с. 693, – а также письмо Северянина к Брюсову от 30 сентября 1912 года (РГБ. Ф. 386. Ед. хр. 102. Карт. 26).[]
  23. Анна Ахматова, Сочинения в двух томах, т. 2, М. 1986, с. 186.[]
  24. Бенедикт Лившиц, Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания, Л., 1989, с. 549. Комментаторы указывают на письмо 1909 года Лившица к Блоку (с. 706).[]
  25. «Воспоминания о Борисе Пастернаке», М., 1993, с. 44.[]
  26. Анна Ахматова, Сочинения в двух томах, т. 2, с. 186.[]
  27. Бенедикт Лившиц, Полутораглазый стрелец, с. 549.[]
  28. Там же, с. 401.[]
  29. Н. С. Гумилев, Письма о русской поэзии, с. 112 – 113.[]

Цитировать

Клинг, О.А. Футуризм и «старый символистский хмель». Влияние символизма на поэтику раннего русского футуризма / О.А. Клинг // Вопросы литературы. - 1996 - №5. - C. 56-92
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке